horizontal rule

 

Пример в жизни и в работе

Мой дед, Андрей Андреевич Громыко, был человеком большой выдержки и внутренней дисциплины. Свои чувства и переживания умел держать в себе, внешне сохраняя невозмутимость. Сторонний наблюдатель мог заключить, что перед ним суховатый, застегнутый на все пуговицы человек. Для тех же, кто хорошо его знал, часто общался с ним в кругу семьи или на работе, дед представал иным — живым в общении, замечательным рассказчиком, внимательным слушателем, умным наставником. В нем деловая чопорность профессионального дипломата и политика хорошо уживалась с отзывчивостью, заботливостью и доброжелательностью. Часто слышал, что дед был неулыбчивым. Не знаю, откуда это взялось. Посмотрите любую подборку его фотографий, будь то домашних или официальных, — на доброй половине из них вы увидите его улыбающимся. Что до чувства юмора, то оно не было у него ис­крометным, а походило скорее на хорошо выдержанное вино. За это его так ценили многие гранды иностранной дипломатии, особенно англичане.

По прошествии 20 лет после ухода деда из жизни воспоминания о встречах с ним, вместе проведенном времени, многочисленных беседах складываются, как в мозаике, в многоцветную картину. Случались эпизоды, особенно врезав­шиеся в память, и те далекие «сценки из жизни» до сих пор стоят как перед глазами.

По выходным дням на государственной даче в подмосковном Заречье или в Мухалатке, во время летнего отдыха в Крыму, дед любил смотреть документальное кино. Как-то раз, в семейном кругу, мы посмотрели документальный фильм о японском горнолыжнике. Этот сорвиголова решил взобраться на один из склонов Эвереста и скатиться вниз. Для японца все могло закончиться печально — он не смог объехать одну из расщелин и наверняка погиб бы, если бы не страховочный парашют, прикрепленный у него за спиной. После фильма среди родных разгорелся спор о цене этого поступка. Кто-то говорил о его бессмысленности: «Зачем человеку подвергать смертельной опасности свою жизнь, причем в искусственно созданной ситуации?».

Андрей Андреевич, который хранил молчание и, казалось, думал о чем-то своем, вдруг вступил в разговор, и из сказанного стало ясно, что он хорошо обдумал свои слова: «Если бы на Земле не было безумцев, дерзнувших взойти на новую ступень величия человеческого духа, все в мире остановилось бы, развитие человеческой цивилизации прекратилось бы. Разве рассудительность не следует за безрассудством? Разве взлетел бы первый самолет в мире, если бы за много веков до этого в разных странах не появились свои Икары?». Хорошо помню, как меня, мальчика, сильно удивили эти слова. Я ожидал, что дед под­держит противоположную точку зрения, вполне естественную для здравомыс­лящего, осторожного человека, каким он был, настоящего педанта. Оказалось, что из человеческих качеств дед ценил смелость, отвагу и решительность не меньше, чем благоразумие и рассудительность.

Андрей Андреевич в детстве был крещен, как каждый ребенок в российской деревне в начале XX века, но вырос убежденным атеистом, хотя нисколько не воинствующим. Он считал, что слепая вера во что бы то ни было ни к чему хорошему не приведет. Вместе с тем, будучи высокообразованным и эрудированным, он высоко ставил нравственный заряд религии, ее просветительскую деятельность. Накануне роковой ночи, закончившейся двумя последними неделями его жизни практически в бессознательном состоянии, мы вместе посмотрели документальный фильм о восстановлении соборов и монастырей, об искусстве иконописи, о большой роли православия в русской истории. Было видно, что увиденное созвучно внутренним размышле­ниям деда, — на время он ушел в себя. Позже, за традиционным вечерним чаепитием с баранками, он сказал, возможно, свои последние в жизни про­чувственные слова, слова о том, что религиозное подвижничество не раз помогало человечеству найти выход из нравственных тупиков, очиститься человеческому духу, получить просветительское знание.

Действительно, тема религии всегда интересовала Андрея Андреевича. Он не раз с воодушевлением рассказывал о трагической истории раскола Русской православной церкви при патриархе Никоне. Внимательно следил за серией газетных статей, появившейся в середине 80-х годов, о поселении староверов в Сибири и с нетерпением ждал очередного материала о жизни этих отшельников, а потом во время ежедневных вечерних прогулок в Заречье с интересом обсуждал новые сведения. Не случайно, что дед симпатизировал творчеству художника Ильи Глазунова, которое пронизано идеями православия.

Однажды церковная тематика могла сыграть с ним и злую шутку. Эту историю в семье мы хорошо знали. В 1939 г., перед отъездом на работу в советское посольство в Вашингтоне, Андрей Андреевич был вызван на беседу к Сталину. Последний справился о его уровне знаний иностранного языка и посоветовал посещать проповеди в американской церкви, на которых пастыри говорят на четком и правильном английском. Дед чуть было не спросил вождя, применял ли он сам такой метод, но тут же осекся, вовремя сообразив, что Сталин иностранными языками не владел. Возможно, это был единственный совет вождя, к которому дед не прислушался. Действительно, было бы довольно странно, если бы молодой советский дипломат, оказавшись в США, пошел в церковь.

Дед любил быть в семейном кругу, что удавалось ему редко. В основном это получалось в отдельные выходные и во время летнего отдыха в Крыму. В Мухалатке он завел железное правило под конец отдыха собирать всех родных и устраивать фотографирование. Это был целый ритуал, который мог показаться излишним. Но по прошествии лет все больше ценишь те минуты и часы, когда дед собирал нас вместе, объединял общим делом, и теперь о том времени можно не только вспоминать, но и судить о деталях по фотографиям.

Заботливость, беспокойство за родных были второй натурой Андрея Андреевича. Проведя многие сотни часов в воздухе, он сам всегда крайне неодоб­рительно относился к использованию самолета другими, тем более, если можно было добраться до нужного места поездом. Это было одной из причин, почему в Крым мы с ним путешествовали непременно по рельсам. Его «будь осторожен» или «будь осторожна» говорилось каждому в нашей семье много раз. Однажды летом в Мухалатке я услышал от одного из помощников деда, что Черное море в этом году необычайно теплое и в него через проливы могут проникать невиданные здесь акулы. Уж не знаю, шутил он или нет, но за обедом я рассказал об услышанном, думая подзадорить старших. Дед сразу воспринял эту новость всерьез, запретил всем купаться и дал указание разобраться в этом феномене. Оказалось — ложная тревога.

Мне, как и другим детям в семье, с дедом было всегда интересно. Общение с ним никогда не тяготило, и я не раз ловил себя на мысли, что никогда не слы­шал от него наставлений и поучений, которые так часто становятся преградой для доверительных отношений между старшими и младшими. Морализаторство — это было не про него. Наверное, способность избегать тягостных для детей сентенций развил и его опыт руководства школой, в которой дед прорабо­тал директором несколько лет, одновременно учась в институте в Минске. Нас притягивал к нему и его талант рассказчика. А что уж говорить об уникальности его собственной жизни, полной встреч с десятками людей, которые для нас, детей, были уже легендами, персонажами истории. Мы, как завороженные, слушали его меткие зарисовки образов Чарли Чаплина и Мэрилин Монро, Шарля де Голля и Джона Кеннеди, Пола Робсона и Константина Жукова, Руз­вельта и Черчилля, Пикассо и Кейнса, Гагарина и многих других. Трудно най­ти какую-нибудь знаменитую личность XX в., особенно среди политиков, дипломатов и государственных деятелей, с кем он не был бы знаком. Отвечая вза­имностью, почти весь мир знал его, министра иностранных дел Советского Союза. До сих пор, путешествуя по разным странам, редко встретишь человека, который бы не помнил или не слышал о господине Громыко, «Мистере Нет». Кстати, сам дед говорил, что слышал от западников их «ноу» намного ча­ще, чем они его «нет».

Дед не только рассказывал нам массу любопытного, но и придумывал другие интересные, особенно для мальчиков, занятия. Так, каждое лето он оценивал прогресс в возмужании и становлении детей и награждал нас очередным шутливым воинским званием. Держу перед собой пожелтевший листок бумаги, на котором его характерным размашистым подчерком и, ко­нечно же, синим карандашом, написано: «Настоящим присваивается звание капитана первого ранга Громыко Алексею Анатольевичу. Учинено в Муха-латке 20.VIII.1980 г.». К этому документу прикладывалась и характеристика следующего содержания: «Безусловно, способный как в учебе, так и в работе. Проявляет способность к исследовательской деятельности в будущем. Доста­точно начитанный. С характером. Довольно метко выстреливает острые сло­ва. Находчив. Держит слово. Иногда бывает чересчур упрям, но выправляет­ся. К учебе относится серьезно. Может задать столько вопросов, что сотня ученых не ответит. Любит серьезный разговор. Дисциплина в норме, хотя из­редка бывают отклонения. Все старается делать серьезно, даже шутить. К родным относится уважительно. Заслуживает повышения в ранге до капи­тана первого ранга. 19.VIII.80 г. А. Громыко». Думаю, что из всех написанных или еще ненаписанных на меня характеристик эта навсегда останется самой важной.

Андрей Андреевич во всем ценил неторопливость и рассудительность, во всем был степенен. Не зря же говорил, что лучше сто раз не сказать то, что надо сказать, чем один раз сказать то, что не надо сказать. В то же время он был человеком увлекающимся. Помимо работы главным увлечением его жиз­ни были книги, а после них — охота. Чтение являлось самым любимым его занятием. Если попытаться подобрать девиз его жизни, то на этот статус может претендовать «читать, читать, читать». Дед говорил, что в детстве он не читал, а «глотал» книги. Почти все свободное время он проводил за этим занятием и за свою жизнь не только собрал собственную большую библиотеку, но помог сделать то же самое своим детям и внукам. Особенно дед любил класси­ческую литературу, книги по истории, искусству, философии. Часто по выходным на даче в Заречье мы собирались у него на втором этаже за круглым столом. Дальше все происходило следующим образом: дед брал запакован­ные пачки выписанных им книг, раскрывал и просматривал содержимое. Затем, хорошо зная вкусы и интересы каждого, часть книг откладывал себе, а часть распределял между нами. В случае если возникал спор о том, чтоґ ко­му нужнее и интереснее, выслушивал и принимал окончательное решение. Таким образом я получил от него в подарок многие десятки книг.

Не раз дед интересовался, что я читаю, внимательно выслушивал и давал советы. Сам он хорошо разбирался не только в русской, но и в иностранной прозе и поэзии. Мне он говорил, что человек не может считать себя образованным, если не читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, «Войну и мир» Толсто­го, «Тихий Дон» Шолохова, «Цусиму» Новикова-Прибоя, «Американскую трагедию» Драйзера. Он любил и цитировал Пушкина, Гончарова, Тургенева, высоко ставил Гоголя. Великими писателями называл Байрона и Бальзака. Непревзойденными и равными по величию считал гении Шекспира и Льва Тол­стого. К Достоевскому относился сдержанно, полагая, что его язык вычурен. Был высокого мнения о творчестве Бориса Пастернака, не раз с ним встречался и считал недостойной кампанию критики в адрес «Доктора Живаго». Книга, которую называют настольной, была у него в течение жизни не одна. Не­сколько лет на его прикроватном столике сменяли друг друга произведения Генриха Гейне, а в последние годы жизни он читал и перечитывал Гёте. Этот классик немецкой литературы прошел через всю его жизнь, начиная с моло­дости. Вспоминаю, как в последнее лето, проведенное вместе с дедом в Муха-латке, я зашел к нему в пляжный домик и заметил «Фауста» на плетеном сто­ле. Подошел, раскрыл книгу и обнаружил многочисленные подчеркивания и пометки на полях.

Другим увлечением Андрея Андреевича с большой долей азарта была охота. Пристрастился он к ней во времена Хрущева, который, как и сменивший его Брежнев, был заядлым охотником. Ходил он и на кабана, и на лося, и на муфлона, и на птицу, особенно на утку. Как-то раз в Крыму и меня взял на охоту, но ружье не доверил. Особенно интересно было слушать его рассказы об охоте на глухаря. Дед мастерски изображал ток этой чуткой птицы на рас­свете, раскрывал секреты того, как к ней подобраться и не спугнуть.

Дед охотно занимался спортом. Во время летнего отдыха по утрам делал зарядку на пляже, плавал по несколько раз в день, после чего вносил в блокнот записи и в конце отдыха подсчитывал общее число купаний. Приходил он и на теннисный корт, но всегда в роли зрителя. Лишь однажды не утерпел, взял в руки ракетку и так сильно ударил по мячу, что тот улетел далеко за пределы площадки. После этого незадачливый игрок добродушно рассмеялся. Но главным видом спорта, которым он занимался и летом, и зимой, была ходьба. Где-то в 70-е годы он ввел для себя железное правило каждый вечер выходить на прогулку на 30–40 минут и неотступно его придерживался, за ис­ключением, конечно, периодов заграничных командировок.

В быту Андрей Андреевич был прост, неприхотлив и, как и во всем, дисциплинирован. Распорядок в его жизни был превыше всего. И понятно поче­му: если бы он не был так точен и пунктуален, то не успел бы сделать и десятой доли того, что выпало ему в жизни. В ней почти все подчинялось работе. В его времена не употребляли выражение «работать, как раб на галерах», не говорили «трудоголик», но его исключительная работоспособность была общеизвестна. «Отдал Отчизне полвека» — звучит в его адрес без крупицы фальши, сущая правда.

Дома или на работе дед был тщательно выбрит, с аккуратно уложенными волосами, подтянут, небрежности во внешнем виде не допускал. В одежде был строг, предпочитал темные костюмы и галстуки, белые рубашки. Дома он позволял себе более свободную одежду, но непременно всегда носил ру­башку с воротником. В его гардеробе имелась и изюминка. Со времен работы послом СССР в Вашингтоне и Лондоне он питал слабость к фетровым шля­пам итальянской фирмы «Барсолино» и лакированным ботинкам английской фирмы «Кларк». Ел дед очень умеренно, в гурманы себя не записывал, любил каши, особенно гречневую с молоком, паровые котлеты, драники, домашнее варенье, чай с баранками. Он никогда не курил и почти не пил, хотя ценил хо­рошее вино.

Притчей во языцех была легендарная память Андрея Андреевича. Он многократно поражал ею и своих домашних, и коллег по работе, и иностранных партнеров по переговорам. Это не была фотографическая память, с помощью которой человек запоминает все, что попадается ему на глаза. Напротив, дед считал необходимым выработать в себе способность отбирать для запомина­ния только нужную информацию. Память на числа, лица, факты, историчес­кую канву событий, фамилии была у него непревзойденной. Наделен он этим талантом был от рождения, но упорно развивал и совершенствовал его в те­чение всей жизни. Со стороны казалось, что это дается ему легко, но на самом деле было плодом большой работы над собой. Это касается и его широкой эрудированности, на грани с энциклопедичностью знаний. Не раз он приво­дил в смущение своих зарубежных визави тем, что лучше разбирался в исто­рии и культуре их стран.

Природа наделила деда железными нервами. Не припомню ни одного случая, когда дома он позволил бы себе ругаться или кричать. Тем более это было справедливо в отношении работы, хотя с провинившимися в его глазах подчиненными он мог говорить на повышенных тонах. Но нецензурная лек­сика являлась для него табу. Его сотрудники судили о степени рассерженности шефа по таким выражениям, как «странный вы человек», «шляпа», «тю­фяк». Единственный раз, когда его видели вышедшим из себя, был в 1983 г., на переговорах в США с госсекретарем Шульцем. Незадолго до этого в воздушном пространстве СССР был сбит южнокорейский авиалайнер. Шульц прибыл на переговоры с намерением обсудить этот вопрос первым. Громыко настаивал на следовании заранее утвержденной повестки дня. Их препи­рание закончилось ударами кулаков по столу и разгневанным заявлением Громыко, что если американец будет настаивать на своем, то он покинет зал заседаний. Только тогда Шульц сдался и согласился обсудить тему сбитого самолета в конце встречи.

За счет чего Андрей Андреевич сделал головокружительную карьеру и столь долго оставался на вершине политического Олимпа? Конечно, здесь основную роль сыграли его личные качества, как врожденные, так и взращен­ные. Но не обошлось и без удачи. Судьба преподнесла ему шанс, который жизнь дает многим, но лишь немногие способны им воспользоваться. В дале­кие 30-е годы дед был погружен в науку, защитил кандидатскую диссертацию, работал в Институте экономики АН СССР и на этом поприще подавал большие надежды. Не зря ему предложили пост ученого секретаря Дальневосточ­ного филиала Академии. То была первая большая развилка в его судьбе, но от столь лестного предложения он отказался. В 1939 г. жизнь вновь поста­вила его перед выбором. На этот раз дел Андрей Андреевич принял предложение перейти на работу в Народный комиссариат иностранных дел и попал в молотовский набор молодых кадров, многим представителям которого предстояло стать известными советскими дипломатами. Так в 30-летнем возрасте деду пришлось приобретать новую профессию, причем на ходу, оказавшись в эпицентре важнейших мировых событий, под грузом небывалой от­ветственности. Он с честью справился с этим вызовом, свой шанс не упустил, благодаря своим талантам вкупе с упорством и целеустремленностью стал в своей профессии первым.

Большое влияние на жизнь деда, его мировоззрение, дипломатическую и государственную деятельность оказали воспоминания о детстве, о малой Родине — Гомельщине. Дед вышел из крестьян, трудяг-хлебопашцев — «соли земли». Позднее он напишет, что все, что окружало его родную деревню Ста­рые Громыки, он «обожал». О ней, о местных красотах природы, городке Вет­ка, реке Беседь он говорил в восторженных тонах. Глубоко сопереживал тра­гическим перипетиям в судьбе этого края, связанным с Первой и Второй ми­ровыми войнами. Об этом он будет не только рассказывать в семейном кругу, но и трогательно напишет в «Памятном». Не пронзительно ли звучит его фра­за «Где вы, Суворовы моего детства?» о тех, с кем он мальчиком играл в рус­ских полководцев, о тех, большинство из которых не вернулось с Великой Отечественной?

Про себя я не раз сравнивал деда с Михайло Ломоносовым, самородком из глубинки, который стал одним из образованнейших людей своего време­ни, достиг больших высот, но при этом не терпел чванства, высокомерия и надменности, сохранил цельность своей личности, любовь не к книжной, а к реальной земле и простым людям, которые на ней живут. В этом смысле дед был настоящим почвенником и в то же время — знатоком «заморских стран». Детство закалило его трудом, воспитало атмосферой непосредствен­ности и общинности, характерной для быта и человеческих взаимоотноше­ний в деревенской среде. Позднее он станет городским жителем, получит блестящее образование, войдет в советскую и мировую политическую элиту, но навсегда останется твердо стоять на крестьянской земле обеими ногами.

У меня часто спрашивают, почему я не пошел по стопам деда, не стал дип­ломатом. Но вопрос-то неверный. Андрей Андреевич начинал как ученый, до 1939 г., когда впервые занялся дипломатией, окончил в Минске сельскохо­зяйственный институт, затем, уже в Москве, защитился, работал в академиче­ском Институте экономики. После поступления на работу в НКИД диплома­тия и наука всегда шли у него рука об руку. Уже будучи министром, он полу­чил звание доктора экономических наук и не раз под псевдонимом Г. Андреев публиковал свои статьи и монографии, последняя из которых увидела свет в 1982 г. Дипломатия сама по себе являлась для него настоящей наукой, и он был чрезвычайно требователен к себе и другим в ее освоении. С точки зрения профессионального статуса, дед воспринимал себя в первую очередь пред­ставителем дипломатической корпорации, мидовского цеха и за научными званиями не гонялся. Известно, что он отклонил идею избираться в члены-корреспонденты АН СССР. В то же время он всегда с интересом следил за положением дел в Академии, был близок со многими ведущими учеными стра­ны. За годы на посту министра дед провел огромную исследовательскую, редакторскую, научно-организационную работу по изданию многочисленных трудов о внешней политике Российской империи и Советского Союза, почти три десятилетия был главным редактором журнала «Международная жизнь». Так что, занимаясь наукой вначале в Институте сравнительной поли­тологии РАН, а затем в Институте Европы, я всецело ощущаю свою связь со знаменитым предком.

Иногда слышу, как с сожалением и укором отмечают, что в двухтомнике воспоминаний Андрея Андреевича «Памятное» отсутствуют сенсации, не раскрыты секреты, что она местами скучна и неинтересна. Не могу с этим согласиться, как и большинство его читателей. Действительно, дед говорил, что если бы рассказал и десятую долю того, что знал, мир перевернулся бы. Но уверяю тех, кто еще не знаком с книгой или подошел к ней предвзято — последнее, к чему стремился автор, были сенсация и раскрытие секретов. Ждать от Громыко погони за сенсацией равносильно тому, чтобы услышать чертыханья папы римского на проповеди. В книге, возможно, и нет «жаре­ных фактов», но ценна-то она другим — искренним, прямым рассказом о жизни, богатейшей на исторические события, уникальные встречи. Напи­санная живым, красочным русским языком, она настолько насыщена факта­ми, темами, зарисовками, впечатлениями и проблемами, настолько эпохален ее сюжет, что принадлежит скорее к числу «настольных книг», к которым чи­татель может возвращаться вновь и вновь по мере расширения собственного кругозора.

Требовать от книги советского министра иностранных дел и члена Полит­бюро, чтобы по жанровой бойкости она была похожа на детектив-бестселлер, свободна от определенной стилистики и идеологической направленности, значит делать заказ на книгу, полностью выдернутую из исторического кон­текста, не понимать ее главного предназначения — честно рассказать о своей судьбе, личных впечатлениях, тех ценностях и качествах, на которых он строил свою жизнь. Своей книгой воспоминаний дед не хотел никому понра­виться, он написал в первую очередь о том, что было ему наиболее близко, что больше всего его волновало.

Главное, что осталось после Андрея Андреевича, это огромный внешнепо­литический задел нашего государства, на который во многом до сих пор опи­рается российская дипломатия. Видные дипломаты постсоветского времени, не говоря уже о старшем поколении, причисляют себя к «школе Громыко». Это, безусловно, убедительный результат того огромного внимания, которое дед уделял воспитанию кадров, а также установленного им сита профессио­нального отбора, благодаря чему в руководящие звенья МИДа приходили талантливые дипломаты. В круг приближенных к себе дипломатов, к наибо­лее ответственным постам дед допускал только профессионалов, кадровых ра­ботников. Семейственность в МИДе министр не жаловал. Мой отец, Анатолий Андреевич Громыко, благодаря своим недюжинным способностям довольно быстро достиг ранга Чрезвычайного и Полномочного Посланника 1-го класса, после чего дед дал ему понять, что дальше его сыну, будь он хоть семи пядей во лбу, путь закрыт. Отец вернулся в науку и добился там больших высот.

Уже в зрелом возрасте, став ученым-англоведом, европеистом и международником, я не раз переосмысливал наследие Андрея Андреевича в качест­ве государственного деятеля и дипломата, сравнивал его принципы внешней политики с их современным набором. Казалось бы, сегодня мы живем в дру­гую эпоху, сильно отличающуюся от советской, но несмотря на весь нигилизм 90-х годов в российской внешней политике зримо присутствуют наследие и опыт советской дипломатической школы. Сейчас, как и тогда, мы считаем неприкосновенными наши границы, стремимся проводить самостоятельную внешнюю политику и твердо защищать на международной арене свои наци­ональные интересы. Сейчас, как и тогда, Россия видит в ООН стержневой эле­мент всей системы международных отношений и рассматривает США как ос­новного партнера в решении проблем стратегической безопасности. Сейчас, как и тогда, Россия старается окружить себя поясом дружественных госу­дарств, но также создать и стратегическую глубину, т.е. иметь союзников и в далеких от нее регионах.

Дед подходил к дипломатии не просто как к инструменту осуществления внешней политики, не просто как к функции государства, а как к искусству. Его «золотые правила»: «лучше десять лет переговоров, чем один день вой­ны», сила — как исключительное средство решения международных споров, «компетентность — превыше всего», тщательная подготовка переговоров, безусловное выполнение взятого обещания перед иностранными партнерами и соблюдение конфиденциальности, системный подход к внешней политике и работа по всем азимутам, стремление непременно облечь в юридически обязывающую форму важные устные договоренности.

Спор о курице и яйце вечен, как и спор о роли личности в истории. Но не сомневаюсь в том, что личные качества Андрея Андреевича Громыко сыгра­ли важную роль в построении послевоенного здания советской внешней политики. Среди них: талант переговорщика, высокий интеллект, уникальная память, железные нервы, сдержанность в проявлении эмоций, исключитель­ная трудоспособность, чувство коллектива, требовательность и забота о кол­легах по дипломатическому цеху.

Таким дед останется для меня навсегда — одновременно доступным и легендарным, строгим и заботливым, простым в быту и изощренным в профессии. Примером в жизни и в работе.

Громыко Ал.А. - доктор политических наук, заместитель директора Института Европы РАН, Руководитель европейских программ Фонда «Русский мир».

 

horizontal rule