(Космополис, № 1, весна 2005)

Внешняя политика Великобритании: от империи к "осевой державе"

 

Внешнеполитическая стратегия Великобритании складывается из двух составляющих: преемственности, которая прослеживается на протяжении длительных периодов времени, и изменчивости, постоянной адаптации к условиям новой исторической эпохи. В первом случае имеются в виду такие фундаментальные черты дипломатической стратегии британского Форин-офиса, как профессионализм дипломатической службы, глобальный характер интересов страны, её особая роль в системе международных отношений, принцип постоянных интересов и временных союзников, а также "разделяй и властвуй". Обратная сторона внешнеполитической стратегии – способность к проявлению гибкости, постоянное тактическое лавирование, приспособление к изменению геометрии международных отношений. Во второй половине XX века яркими примерами этих качеств стала концепция "особых отношений" с США и лозунг "ударить сильнее своих возможностей".

После окончания Второй мировой войны лейбористское правительство во главе с Клементом Эттли кардинально пересмотрело внешнеполитическую доктрину страны. Эрнест Бевин, руководитель внешнеполитического ведомства, поначалу выдвинул идею "третьей силы" – создания под предводительством Британии блока западноевропейских стран и их колоний, который мог бы на равных выступать с советским блоком и США. Однако в силу объективных причин эти притязания быстро уступили место курсу на сближение с США и втягивание Вашингтона в западноевропейскую систему безопасности в качестве её стержня. Другой составляющей этой политики было участие в глобальной конфронтации с Советским Союзом. Эти тенденции были оформлены публично в марте 1946 г., когда с ведома британского правительства лидер оппозиции Уинстон Черчилль выступил с речью в Фултоне, ставшей знаковым событием начального периода холодной войны. Использованный им образ "железного занавеса" превратился в один из неотъемлемых атрибутов складывающегося биполярного мира.

В Форин-офисе не хуже У.Черчилля понимали, что в послевоенном мироустройстве США занимают командные высоты, и Британии, чтобы минимизировать потерю международного веса и влияния, необходимо разделить пальму первенства с заокеанским соседом и упрочить свои позиции в Европе в качестве его главного союзника. Э.Бевин лоббировал в вашингтонских коридорах власти план Маршалла и доктрину Трумэна, принял активное участие в создании НАТО. В то же время британский политический класс ещё делал ставку на ведущую роль Британии в мире, пусть и в тени Америки.

У.Черчилль предложил ёмкую формулировку такого мировидения. В 1948 г. он выступил с концепцией "трёх великих кругов", центром пересечения которых считалась Британия. По снижению приоритетности ими были Британское Содружество и империя, отношения Соединённого Королевства с США и британскими доминионами, и взаимодействие с континентальной Европой. Эта конструкция покоилась на "особых отношениях" с США, которые Лондон использовал для своего позиционирования в отношении Советского Союза. Чем глубже пускала корни биполярная система мира, тем активнее Британия искала себе место в условиях противостояния двух сверхдержав.

У Британии имелся и четвёртый круг, о котором не упомянул Черчилль, хотя изначально для внешней политики Англии как ядра Соединённого Королевства он играл роль "первого эшелона". Им была сфера первоначальной экспансии Англии, вовлекшей в свою орбиту Ирландию, Уэльс и Шотландию. Хотя после включения этих территорий в состав метрополии этот круг оказался внутренним, отношения среди его участников продолжало играть основополагающую роль в том, как строилась внешняя политика британского государства, и как его воспринимали другие страны и народы.

До сих пор Британия формально считается унитарным национальным государством с единым центром в Лондоне, обладающим нераздельным суверенитетом. В то же время регионы страны – Шотландию, Уэльс и Северная Ирландия всегда обладали широкой автономией. Изначально Англия была государство-образующей нацией, которая аннексировала или вступила в союзы на правах старшего члена с граничащими с ней народами. Долгое время доминирующее положение Англии в государственном устройстве и управлении выражалось в том, что её название было синонимом названия всей страны.

Английский национализм был не этническим и замкнутым, а гражданским, интегрирующим. Это наложило характерный отпечаток на внешнюю политику страны. Британская империя, достигшая зенита своего могущества в XIX веке, была ни чем иным как олицетворением английского видения международного устройства и английского мессианизма. Именно английский менталитет стал основой для складывания феномена британства, – в свою очередь базовой идентификацией жителей королевства. В течении двух столетий для внешнего мира "Британская империя" и "Англия" были синонимами.

Во второй половине XX века по мере распада империи начался фундаментальный сдвиг в британском самосознании, имеющий долговременные последствия для внешней политики страны. В британских регионах активизировались национальные движения, всё большее число граждан воспринимали себя не британцами, а шотландцами, валлийцами и ирландцами, и как реакция на это – англичанами. По мере федерирования Британии, усиления её региональных идентичностей усиливалась многовекторность внешней политики страны. Так, интеграционные процессы в континентальной части Европы привели к появлению наднационального измерения в рамках проекта "Европа регионов". Внешняя политика британского государства переставала быть единым массивом, в ней всё явственней проступали не совпадающие с английскими устремления других нацией в составе Соединённого Королевства.

Однако в 1940–50-е годы Британия ещё ощущала себя империей, однородным государством и державой глобального охвата. После первого приступа "холодной войны" после фултоновской речи в международных отношениях наступила первая "оттепель". Вновь став премьер-министром в 1951 г., Черчилль поднял вопрос о возобновлении сотрудничества между державами-победительницами. Участие Англии в Корейской войне перечеркнуло эти начинания. Новая возможность для продуктивного взаимодействия представилась в 1954 г., когда по инициативе СССР и при поддержке Британии в Женеве прошло международное совещание глав правительств о положении в Индокитае. В результате военные действия в регионе прекратились. В 1955 г. по инициативе британского руководства во главе с Энтони Иденом прошла встреча на высшем уровне с участием СССР, Британии, США и Франции, а в следующем году Н.С.Хрущёв посетил Лондон. Однако через несколько месяцев сближение между ведущими державами было прервано англо-франко-израильской агрессией против Египта. Дело дошло до того, что Советский Союз пригрозил Англии применить ядерное оружие. После Суэцкого кризиса Британия отказалась от попыток проводить внешнюю политику без оглядки на США и СССР и нехотя встроилась в двухполярную систему мира. Из трёх "великих кругов" на первое место для неё вышли США.

Налаживать отношения с Советским Союзом пришлось Гарольду Макмиллану. В 1959 г. он совершил визит в Москву и потратил немало усилий для организации встречи Никиты Хрущёва с Дуайтом Эйзенхауэром, которая годом позже сорвалась из-за скандала вокруг американского самолёта-шпиона "У-2". Г.Макмиллан стал первым британским премьеров, взявшим курс на "наведение мостов" между Москвой и Вашингтоном, играя посредническую, коммуникационную роль. Благодаря ему, а также стараниям министра иностранных дел Алека Дугласа-Хьюма, Британия в этом изрядно преуспела. Джон Кеннеди с почтением относился к умудрённому опытом Г.Макмиллану и во время Карибского кризиса советовался с ним больше, чем с другими европейскими лидерами. Лондон внёс немалую лепту в заключение Соглашения о запрещении испытания ядерного оружия в трёх сферах 1963 года.

Однако по мере того, как сверхдержавы вырабатывали механизм прямого общения, они всё реже нуждались в посреднических услугах, а среди европейских столиц Москва всё чаще отдавала предпочтение Парижу и Берлину. Прошло немало лет, прежде чем в иных исторических условиях опыт Г.Макмиллана по сближению позиций Запада и СССР был использован Маргарет Тэтчер, опекавшей М.С.Горбачёва. Эта политика получила продолжение в постсоветское время с приходом к власти лейбористов. Тони Блэр на некоторое время стал самым близким к новому российскому президенту западным политиком.

В 1960-е годы новым импульсом для развития внешнеполитической доктрины Великобритании стало знаковое выступление Г.Макмиллана в Кейптауне. Говоря о "ветре перемен", премьер признал реалии укрепления национального самосознания в британских колониях. Гарольд Вильсон, который после прихода к власти ещё кичился тем, что границы британского государства "проходят по Гималаям", вскоре изменил позицию и в 1967 г. объявил о выводе британских вооружённых сил "к Востоку от Суэца", т.е. из бассейна Индийского океана и Персидского залива. В 1960-е годы возникла проблема ментальной перестройки британского общества в связи с утратой полноценного статуса великой державы, остро встал вопрос самоидентификации британской нации в новых исторических условиях.

Проявилась и другая принципиальная тенденция – Лондон начал громко стучаться в двери ЕЭС. Дважды вынесенное вето генерала де Голля, называвшего Британию "троянским конём" США в Европе, оставило их наглухо закрытыми. Только третья попытка, предпринятая консервативным правительством Эдварда Хита, увенчалась успехом. Подключение страны в 1973 г. к процессу европейской интеграции свидетельствовало об окончательном складывании новой конфигурации "трёх великих кругов", среди которых отношения Британии с Европой вышли по своему значению на второе место, оттеснив фактор Содружества. Если раньше Лондон не раз брал на себя роль "связующего звена" в контексте отношений СССР – США, то теперь он переквалифицировался на роль брокера между США и Западной Европой.

Что касается ритма советско-британских отношений, то "потепления", как правило, приходились на вторую половину десятилетий. Так было в 1950-х годах при Г.Макмиллане, в 1960-х и 1970-х годах при Г.Вильсоне, в 1980-х годах при М.Тэтчер. Эта последовательность была нарушена после развала Советского Союза, и сотрудничество между Россией и Англией оживилось только в самом конце XX века. Спады и подъёмы, как правило, зависели от состояния дел в сфере советско-американских отношений, однако в периоды ослабления особых отношений Лондона и Вашингтона советско-британские связи могли развиваться и в автономном режиме. Во второй половине 1960-х годов, когда между Британией и США возникли разногласия по ряду международных проблем, а также несмотря на усиление противостояния Советского Союза и Соединённых Штатов на фоне войны во Вьетнаме, правительство Вильсона заключило с Москвой ряд важных договорённостей. В то же время, в начале 1970-х годов, вопреки новому сближению сверхдержав, правительство Эдварда Хита пошло на обострение отношений с Москвой.

Спорные моменты внешней политики Маргарет Тэтчер в 1980-е годы были как эхом уходившего в прошлое имперского менталитета, так и предтечей трудностей, с которыми столкнулась Британия на международной арене в следующем десятилетии. Фолклендская война по сути была справедливой, спровоцированной нападением извне на британскую заморскую территорию. Однако отношение к ней и правящего класса, и людской массы, сопровождавшая её риторика, придаваемая ей знаковость продемонстрировали нечто большее – стремление, в первую очередь англичан, вернуть стране утерянную величественность, доказать миру, что Британия – по-прежнему великая держава, компенсировать падение её международного престижа в результате развала империи. Проблема состояла в том, что выдавать желаемое за действительное не было твёрдой почвой для внешней политики, хотя и помогло консолидировать позиции консерваторов внутри страны. Более серьёзным аргументом в деле восстановления позиций Британии в мире были отношения с США. На фоне личной дружбы "железной леди" с Рональдом Рейганом "особые отношения" между странами пережили новый расцвет, хотя по-прежнему были наполнены больше символами, а не реальным содержанием. В то же время усиление неприязни и подозрительности Тэтчер к европейской интеграции в целом и к Франции и Германии в частности не только стоили ей кресла премьера и привели к расколу Консервативной партии, но в 1990-е годы вычеркнули Британию из списков европейских лидеров. Исправить положение оказалось не под силу ни Джону Мейджеру, ни Тони Блэру.

После окончания "холодной войны" Британия не сразу приступила к модернизации своей внешнеполитической и оборонной доктрины, – слишком сильна была дезориентация, вызванная геополитическим землетрясением в виде распада Советского Союза. В 1993 г. перед вооружёнными силами были поставлены задачи, в которых с трудом угадывалась новизна подходов: обеспечить безопасность страны и зависимых территорий, защитить Англию и её союзников в случае крупномасштабной угрозы извне с помощью НАТО и укрепить безопасность посредством участия в операциях под флагом ведущих международных организаций, в первую очередь ООН и ОБСЕ. Дествительно новым словом было запланированное сокращение бюджета на оборону с одновременным увеличением "гибкости" и мобильности вооружённых сил.

После победы лейбористов на выборах 1997 г. эволюция взглядов правительства в области обороны и безопасности ускорилась. В программной речи "Принципы современной британской внешней политики" Тони Блэр подтвердил роль Британии как "моста между Европой и США". Он заявил, что глобальные интересы Британии будут и дальше реализовываться с помощью таких рычагов, как место постоянно члена Совета безопасности ООН, участие в НАТО, "восьмёрке", ЕС, Содружестве наций. Правительство подчёркивало важность коалиционного характера решения внешних задач с опорой как на постоянные, так и на тактические коалиции. Была определена роль Британии, как "осевой державы", "региональной державы с глобальной ответственностью", которая, не имея возможности доминировать в мире, творчески осуществляет второй классический принцип – "ударить сильнее своих возможностей". Появились и другие новации. Предусматривалось, что Британия вернётся "в сердце Европы" и займёт там лидирующее положение. Кроме того, была разработана программа "оборонной дипломатии", приоритет которой, в отличие от "дипломатии канонерок", – дипломатические, а не военные средства решений конфликтов.

Вместе с тем, в этой программе было заложено стратегическое противоречие. Лондон претендовал не только на "особые отношения" с США, но и на ведущую роль в ЕС. Британский политический истэблишмент чувствовал необходимость укрепления своих позиций на континенте по мере упрочения ЕС в качестве мирового центра силы, но в то же время не желал расставаться с репутацией ближайшего союзника США.

Указанные тенденции отчётливо проявились в Стратегической оборонной программе, принятой лейбористами в 1998 г. В ней определялись новые вызовы безопасности страны: распространение оружия массового уничтожения, наркоторговля, терроризм, распад слабых государств и др. Вооружённые силы должны были подготовиться не только к гуманитарным, миротворческим миссиям, но и к участию в конфликтах высокой интенсивности за пределами государства. В этом закладывалось другое противоречие стратегического характера. Во-первых, повышался риск перенапряжения военных сил и финансов в условиях диверсификации поставленных перед армией задач. Не так давно, в конце 1960-х годов Британия освободилась от колониальной ноши и вывела войска "к востоку от Суэца", не в состоянии нести расходы на широкое военное присутствие за рубежом. Теперь ситуация могла повториться. Во-вторых, не ясными были последствия таких намерений с точки зрения международного права.

Приход лейбористов к власти сопровождался и другим нововведением – "этичной внешней политикой". Робин Кук, ставший главой Форин-офиса, в своей программной речи заявил: “Национальные интересы не должны быть втиснуты в узкие рамки "реалполитик"”. Позже британская внешнеполитическая доктрина была также соединена в выступлениях Кука и Блэра с концепцией "третьего пути". На сферу внешней политики была перенесена тема прав и обязанностей, которая громко звучала у лейбористов при проведении ими социально-экономических реформ. Так, стало считаться, что если Британия является одним из ведущих экспортёров оружия, то она должна ответственно подходить к тому, в чьи руки оно попадает.

Однако этичная тема во внешней политики страны не продержалась и года. Несмотря на конфликты в Восточном Тиморе и Курдистане, которые сопровождались массовыми нарушениями прав человека, Британия продолжала поставлять военную технику и Турции, и Индонезии, а также Колумбии и Саудовской Аравии. Британский бронетранспортёр "Альвис" использовался руководством Индонезии во главе с президентом Хабиби при разгоне антиправительственных демонстраций. В Восточном Тиморе в аналогичных ситуациях применялись британские БТРы "Сарацин" и "Саладин". Стоит сказать и о том, что в 1997 г. Британия вышла на третье место в мире по экспорту обычных вооружений.

В сентябре 1999 г., когда в Джакарте происходили массовые столкновения с силами правопорядка, повлёкшие человеческие жертвы, Индонезии были проданы британские истребители "Хоук". Дело осложнялось тем, что за неделю до отправки самолётов в Индонезию, ООН наложило эмбарго на поставки военной техники в эту страну. В свою защиту британское правительство заявило, что контракты были подписаны ещё при консерваторах, и они не подпадают под действие эмбарго. Робин Кук, со своей стороны, утверждал, что правительство не поставляет в Индонезию оружие, которое может быть использовано для подавления демократии. Но факт остаётся фактом: на конец 1999 г. лишь около 3% заявок на продажу оружия Индонезии были отклонены британским правительством.

"Этичная внешняя политика" не выдержала испытание и в другом регионе. В 1997 г. произошёл военный переворот в западно-африканском государстве Сьерра-Леоне, в результате которого был свергнут законно избранный президент Кабба. Британия выступила в его поддержку, хотя и против применения военной силы во внутриполитическом урегулировании. Лондон сыграл ведущую роль в принятии резолюции ООН, вводившей эмбарго на поставку оружия всем сторонам конфликта. Однако, как выяснилось позже, британская компания "Сэндлайн" продолжала продавать вооружения для Кабба, а несколько британских правительственных чиновников среднего звена знали об этом. Благодаря тому, что помощь "Сэндлайн" привела к восстановлению в правах законных властей Сьерра-Леоне, скандал был замят, но репутация "этичной внешней политики" пострадала.

Столкнувшись со сложностями в стыковке этики и национальных интересов правительство всё реже обращалось к этой теме. Попытка вернуться к ней была предпринята в связи с косовским кризисом. Робин Кук и Тони Блэр многократно подчёркивали, что сила против Белграда применялась для защиты человеческих идеалов. Однако понимание "этичного" изменилось. Лейбористы больше не претендовали на принципиальное отличие своей внешней политики от внешней политики других западных стран. Ценности, на которых она основывалась, стали подразумевать ценности "западной цивилизации". Противоречивость характера и последствий войны против Югославии, более поздние эпизоды, связанные с решение не экстрадировать бывшего чилийского диктатора Пиночета в Испанию, сомнительность мотивов британского правительства в его действиях в иракском кризисе окончательно похоронили проект "этичной внешней политики". События вокруг Ирака в 2002–2003 гг. с новой силой высветили трудности Лондона по увязыванию "особых отношений" с США со стремлением вернуть себе лидерские позиции в Европе.

“Будущее британской политики зависит от того, будет ли сделан выбор в пользу Европы или США”, – так звучит популярный среди британских политологов тезис, число сторонников которого только умножилось после войны 2003 года в Ираке. Действительно, уже полвека, после начала заката Британской империи, перед страной стоит дилемма выбора формата своей политики в области обороны, безопасности и внешних дел. "Особые отношения" с США долгое время компенсировали неизбежное ослабление международного веса Великобритании после окончания Второй мировой войны, а жёсткий корсет, в который была заключена система мирового баланса сил в годы холодной войны, делал вполне естественным положение Западной Европы в качестве их протектората. Однако на сегодняшний день "особые отношения" представляются многим аналитикам доктриной, не только выработавшей свой потенциал, но и наносящей вред интересам Соединённого Королевства, а уход в прошлое биполярного мира открыл для объединяющейся Европы возможность превращения в самостоятельный центр силы в мире. В этих условиях Лондону становится практически невозможно продолжать ритуально приписывать себе роль беспристрастного медиатора между Европой и США, тем более, если в ситуациях разногласия по принципиальным вопросам внешней и оборонной политики он бессменно отдаёт предпочтение Вашингтону.

То, что давно стало для многих очевидным, сегодня отказывается признать лишь малая часть экспертного сообщества Британии. В этом также упорствует ключевые фигуры политического и военного истэблишмента. Иракские события стали для многих "последней каплей". По мнению Родрика Брэйтуэйта, бывшего посла Великобритании в Москве, а затем председателя объединённого комитета британской разведки, война в Ираке наглядно продемонстрировала, что "особые отношения" превратились в балласт, который наносит урон интересам Британии в Европе и исламском мире.

Действительно, британская дипломатия, которая традиционно считается одной из самых искусных в мире, успехи которой основаны на принципе "постоянных интересов и временных союзов", демонстрирует, особенно в последнее время, явный догматизм. Репутация британской внешней политики основана на способности к гибкости, балансе интересов, однако на практике после прихода к власти в 1997 г. лейбористского правительства она оказалась подчинена одной единственной цели – следованию в фарватере внешней политики США. Трактовка "особых отношений" никогда не была так прямолинейна. Если в сфере торговли, защиты своих экономических интересов Лондон готов безапелляционно их отстаивать, в том числе с помощью механизмов ЕС, то в вопросах внешней политики и обороны он с завидным упорством отказывается от своего суверенитета.

По проблеме Ирака Лондон в очередной раз выбрал сторону США, несмотря на то что политика последних привела к самому глубокому кризису в истории евроатлантического сообщества, подточила авторитет ООН, расколола ЕС и НАТО. В один миг многолетние старания Тони Блэра по восстановлению позиций своей страны в качестве полноценного европейского партнёра пошли прахом. Более того, премьер-министр не посчитался с соображениями внутриполитической целесообразности. Своими действиями он значительно ухудшил электоральные перспективы собственной партии, был на грани потери своего поста, спровоцировал невиданные демонстрации протеста в Лондоне, раскол парламентской фракции лейбористов и отставку министра иностранных дел.

Критики "особых отношений" указывают на то, что даже в эпоху сверхдержав они почти всегда были "улицей с односторонним движением", служили больше не британским, а американским интересам. В этом тандеме именно Государственный департамент руководствовался тем, чем так на словах гордился Форин-офис, – отстаиванием национальных интересов. Белый дом никогда не помогал Даунинг-стрит только потому, что это нужно было последнему. После Второй мировой войны США без предупреждения прекратили программу ленд-лиза, что поставило истощённую войной Великобританию в чрезвычайно трудное положение, отказались от продолжения сотрудничества с ней в области разработки ядерного оружия, способствовали распаду Британской империи, первоначально отказались поддерживать её в дни Фолклендской войны, многие годы действовали вопреки Лондону по проблеме североирландского урегулирования. Таких примеров масса.

В области безопасности Соединённое Королевство с 1960-х годов находится в двусмысленном положении, которое сводит на нет убедительность тезиса британских евроскептиков о необходимости защиты суверенитета страны от брюссельской бюрократии, особенно в области обороны. Со времён соглашения в Нассау, Багамские острова, между Гарольдом Макмилланом и Джоном Кеннеди, достигнутым в 1962 г., Британия фактически отказалась от статуса независимой ядерной державы. Своими силами она строит подводные лодки, в том числе атомные, и ядерные боеголовки, но баллистические и крылатые ракеты для них, системы наведения и разведывательную информацию о возможности их применения получает от США. Более того, решение о запуске ни одной из них не может быть принято без согласия Вашингтона. Это обстоятельство во многом объясняет то, что британские военные крайне болезненно относятся к возможности более независимой от США внешней и военной политики.

"Особые отношения" сохраняют свою привлекательность и для политического руководства Великобритании. Пользуясь желанием американцев обращаться к содействию своих младших союзников для достижения своих целей, британские премьеры чаще, чем позволил бы международный вес возглавляемой ими страны в отдельности, участвовали в ключевых внешнеполитических раутах. Именно благодаря роли ближайшего союзника США Тони Блэр в течение нескольких лет оказывался в самой гуще важнейших событий на мировой арене. Однако по мере роста амбиций США, особенно после трагедии 11 сентября 2001 г., и их растущим пренебрежением помощью союзников, ему приходилось платить всё более высокую цену за роль лидера мирового масштаба.

К моменту вторжения американцев в Ирак Блэр фактически превратился во внешнеполитического представителя Вашингтона, которому не оставалось ничего иного, как идти с ними до конца. Его попытки предотвратить войну были удачными ровно столько времени, сколько понадобилось США для доставки и развёртывания необходимого количества вооружений и живой силы на границах с Ираком. К марту 2003 г. Блэр, игравший роль дымовой завесы для американских военных приготовлений, был уже не нужен. Маргинальная роль Великобритании во внешнеполитических расчётах Белого дома была наглядно продемонстрирована Доналдом Рамсфельдом, который к ужасу британского руководства, отставив в сторону политическую корректность, заявил незадолго до начала боевых действий, что США вполне справятся с задачей военного захвата Ирака и без помощи своего союзника.

В результате событий 2002–2003 гг. во имя сохранения "особых отношений" с США политика Великобритании привела к ослаблению тех важнейших международных структур, на которых основывался её высокий внешнеполитический статус. Так, действия Вашингтона по принижению значения Объединённых Наций ударили не только по организации в целом, но и по позициям пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН с правом вето, одним из которых является Британия.

Соединённые Штаты фактически отказались от согласования своих действий с союзниками по НАТО, а после 11 сентября 2001 г. дали понять, что не нуждаются в их военном содействии. Роль альянс неуклонно снижается, в первую очередь с точки зрения западноевропейских коллег Лондона, и, следовательно, его роль в согласовании интересов Парижа, Берлина и других ведущих европейских столиц с Вашингтоном также падает.

В 1997 г. Тони Блэр заявил о стремлении вернуть Британию “в сердце европейской политики”, однако в 2003 г. оказался во главе той группы государств-сателлитов Вашингтона, которые подхватили тезис последнего о "старой" и "новой" Европе. Все эти процессы приводят к тому, что на фоне превращения "особых отношений" в фиговый листов постимперских амбиций Британии, не подкреплённых реальным положением дел, её вес в ЕС снижается. В результате она оказывается в проигрыше в своих отношениях и с США, и с Европой.

По мере того, как наследие "холодной войны" – остатки искусственной близости Европы в лице ЕС и европейских членов НАТО и Америки – уходит в прошлое, и обе стороны, оставаясь стратегическими партнёрами, всё чаще действуют без оглядки друг на друга, Великобритании всё сложнее реализовать себя в качестве государства-посредника, так как эти услуги становятся не нужны. Всё чаще приходится выбирать ту или иную сторону в ситуации, когда третьего не дано. Действуй Британия по логике евроскептиков, выступающих против дальнейшей эрозии суверенитета страны, ей следует противиться не только дальнейшему втягиванию в процессы европейской интеграции, но и догматическому следованию концепции "особых отношений", не менее пагубных для её самостоятельности. Если же признать, что в условиях глобализации понятие суверенитета неизбежно размывается и сопротивляться этому, тем более, стране, традиционно ратующей за открытость вовне, противоречит здравому смыслу, логичнее присоединиться к "пулу суверенитетов" континентальной Европы, которую отделяет от Британии не океан, а узкий пролив.

Лишь радикальные британские евроатлантисты ратуют за то, чтобы "складывать яйца в одну корзину" и во внешней политике сделать ставку на США как на единственную сверхдержаву на ближайшие десятилетия. Как не ассоциировался бы Пакс Американа с дорогими сердцу многих англичан воспоминаниями о Пакс Британника, большинство политического класса страны, не говоря уже о населении, понимает, что это тупиковый проект, противодействие которому, уже достаточно серьёзное, возрастёт многократно в случае попыток его дальнейшей реализации. “Установление американского мирового господства, – считает британский политолог и экономист Роберт Скидельски, – окончилось бы неудачей несмотря на отсутствие явных ресурсов для противодействия этому. Главная причина состоит в перспективе взрыва антиамериканизма”.

В то же время в Великобритании скептически относятся к идее "многополярного мира", в котором Европе отводилась бы роль противовеса Америки. Несмотря на нынешнее господство в США неоконсервативной идеологии, которая противоречит традициям европейского социального рынка, в том числе традиции "государства благосостояния", а во внешней политике – традиции коллективных действий с опорой на международные многосторонние институты, оба региона принадлежат к одной западной цивилизации и руководствуются одной базовой системой ценностей. Британия связана с США густой сетью исторических и культурных связей. Существенны противоречия между Лондоном, Парижем и Берлином, которые не позволят им в ближайшем будущем действовать как одно целое. Кроме того, ЕС, который уже значительное время вполне активно отстаивает в спорах с США, доходящих до "торговых войн", свои экономические интересы, имеет лишь нарождающиеся военные структуры, без полноценного развития которых тяжеловесом в мировых делах стать нельзя.

Несмотря на все разговоры о том, что после окончания "холодной войны" на первый план вышел фактор "мягкой силы" – экономического, финансового, культурного, информационного влияния, справедливость которого не вызывает сомнения, фактор "жесткого", силового давления никуда не исчез, стал менее заметен, но более изощрён. "Мягкое давление" наиболее эффективно тогда, когда подкреплено конкретным военным потенциалом, готовым для применения. Примеры Югославии, Афганистана, Ирака не оставляют сомнения в том, что обращение к силе, в том числе со стороны демократий, будет в XXI веке не менее модно, чем в XX. С этой точки зрения объединённая Европа не сможет, даже если захочет, бросить вызов США в обозримом будущем.

Таким образом, ни Пакс Американа, ни многополярность не отвечают представлениям большинства британцев о желательном сценарии мирового развития. Они с одинаковой готовностью критикуют Т.Блэра за сервильность по отношению к Вашингтону, а Брюссель – за бюрократичность, демократический дефицит и федералистские поползновения. Великобритания по-прежнему не готова стать рядовой европейской державой, однако очевидно и то, что "особые отношения", по крайней мере, в их нынешнем гипертрофированном виде, вряд ли переживут премьерство Блэра. По-видимому, в следующие несколько лет мы станем свидетелями того, как отношения Британии с США станут прагматичнее, а на европейском направлении руководство страны приложит усилия по восстановлению своих позиций.

Для того, чтобы компенсировать дистанцирование с Вашингтоном, Лондону будет необходимо набрать вес в Европе. Не исключено, что для этого руководство страны всё же найдёт в себе силы сделать выбор в пользу присоединения к еврозоне. Лидерские качества Британии проявятся также в случае перехода к сотрудничеству в ядерной сфере с Францией, которая в отличие от Британии строит свои собственные баллистические ракеты. Обладая наиболее эффективной и мобильной армией в Европе, Британия также при желании может стать лидером в развитии военной составляющей ЕС.

Опасность проведения более независимой внешней и оборонной политики, политики в области безопасности с точки зрения поддержания союзнических отношений с США явно преувеличена частью британского политического и военного истэблишмента. Всем памятен отказ Турции пропустить по своей территории войска США для вторжения в Ирак, однако уже через месяц Колин Пауэлл посетил Стамбул для улаживания разногласий. “Опасность упасть между атлантическим и европейским "стульями" сохраняется, – пишет Питер Мэнголд, специалист по вопросам внешней политики Великобритании. – Однако Британия обладает уникальным опытом общения по обе стороны Атлантики, который в руках опытной дипломатии может принести существенные плоды”.

***

Чем поучительна современная внешнеполитическая история Великобритании? Достичь своих целей там, где другие страны равного калибра терпят неудачу, "ударить сильнее своих возможностей" – вот принцип, с успехом реализуемый Англией. Лондону удалось свести к минимуму негативные последствия распада Британской империи, с наименьшими потерями отступить с прежних позиций в системе международных отношений. Британия сохранила высокий международный статус, полагаясь не только на реальные рычаги влияния в мире, но и на атрибуты великой державы. Британия уверена, что, потеряв статус империи, она продолжает оставаться "осевой державой". Она продемонстрировала искусство игры такими козырями, как "особые отношения" с США, место постоянного члена в Совете безопасности ООН, ядерный потенциал, различные формы "мягкого" давления и влияния на бывших подконтрольных территориях.

Россия, по сравнению с Британией, с переменным успехом реализует концепцию "связующего звена" между регионами и частями света. У России, как в своё время у Англии, сложились свои "три великие круга" – СНГ, Европа и США. Однако если в системе внешнеполитических приоритетов Лондона фактор Британского Содружества со временем переместился с первого места на последнее, то для России значение СНГ только возрастает. В то же время поучительно, что Британия как до, так и после потери империи и статуса державы глобального охвата, придерживалась принципа "временных союзников и постоянных интересов", не связывала себя долгосрочными обязательствами по участию в альянсах там, где это не было для неё жизненно важным. Просчёты британской дипломатии в иракском вопросе, догматизм в вопросе "особых отношений" с США только подчёркивают, чем грозит пренебрежение этим принципом.