(Глава в коллективной монографии "Вызовы XXI века. Глобализация и проблемы идентичности в многообразном мире". Отв. ред. Т.Т.Тимофеев. М.: Огни, 2005)

"Третий путь": что дальше? От концепции соучастия до "нового прогрессивизма".

На фоне ожидания новых парламентских выборов, 2005 г. позволяет подвести итоги восьми лет пребывания у власти Лейбористской партии во главе с Тони Блэром. За это время "новые лейбористы" заработали репутацию прагматиков, которые во внутренней и внешней политике полагались прежде всего на статус-кво. В то же время по ряду направлений они проявили себя как новаторы, запустив реформы, в первую очередь конституционную, с далеко идущими последствиями. В обоих случаях они руководствовались или ссылались на идеологию "третьего пути", которая, заключая в себе широкий спектр идей, не раз служила обоснованием их шагов как консервативной, так и прогрессивной направленности. Концепция "третьего пути" не сложилась в полной мере к 1997 г., когда лейбористы заменили консерваторов у штурвала государственного управления. С тех пор она продолжала развиваться и модифицироваться, хотя за прошедшие годы споры о её сути и характере не стали менее острыми.

К 2005 г. по-прежнему существовало несколько основных трактовок "третьего пути", включая ту, в которой говорилось о его исчерпанности и необходимости замены на нечто новое. Необходимость в оценке политики правительства за прошедший период для прогнозирования его действий после приближающихся выборов, не обещающих смену правящей политической силы, диктует важность анализа идеологической платформы лейбористов, которая в той или иной мере формировала их практическую политику.

"Новые лейбористы" и ценности "третьего пути".

Риторика "третьего пути" стала активно использоваться "новыми лейбористами" с середины 1990-х годов. После прихода к власти в 1997 г. в адрес их идейных позиций часто раздавались обвинения в голом прагматизме и отсутствии постоянных ориентиров. Действительно, по своей энергичности их кампания 1995 г. по изменению "пункта 4" Устава партии стоит особняком. Позже руководство ЛПВ не отстаивало свои взгляды на идейную платформу партии с такой же убеждённостью и последовательностью.

Однако большинство исследователей не испытывает затруднений при выделении характерных подходов "новых лейбористов" на основе анализа их политики. Так, обращает на себя внимание то, что государство, по-прежнему гарантируя всеобщий доступ к традиционному набору социальных услуг, проявило склонность перекладывать обязанности по их предоставлению на плечи других, например, задача по трудоустройству решалась путём выделения субсидий частным работодателям. Правительство охотно экспериментировало с рыночными механизмами в сфере здравоохранения и образования. В то же время задача по повышению эффективности и конкурентоспособности ставилась не только перед государственными, но и перед частными предприятиями, а частные монополии были признаны столь же вредными, как и государственные.

В случае, например, с "обязательной второй пенсией", минимальной оплатой труда, контрактными отношениями между родителями учеников и руководством школ, государство брало на себя посредническую роль, задавало рамочные правила игры, не участвуя напрямую в механизмах социального регулирования. Считалось, что "государство благосостояния" в своём прежнем виде способствовало закреплению элементов "культуры зависимости". Применялось сочетание принципов регулирования, косвенного влияния на отношения между различными социальными и экономическими субъектами, а также социальной ответственности. Важно то, что последний подход существенно отличался от неолиберального принципа самоопоры, проведение которого в жизнь не предусматривало систематической помощи со стороны государства нуждающемуся гражданину. Действия правительства по внедрению пакета мер, направленных на облегчение доступа к сфере образования и повышения квалификации, были продиктованы стремлением расширить жизненные возможности граждан. Лейбористы хорошо понимали, что современная экономика – это в первую очередь "экономика знаний".

Реформы по демократизации государственного устройства Великобритании были результатом осознания того, что без изменения системы принятия решений между различными этажами государственной власти, а также без обеспечения общественной поддержки реформ, успех не ждёт ни одно крупное начинание лейбористов по модернизации страны. Для решения этой задачи были задействованы деволюция – передача части властных полномочий от центра регионам, регенерация локальных сообществ, в первую очередь местных органов власти, принят закон о свободе информации и др.

Для "новых лейбористов" политика перераспределения не означала неприятия неравенства как такового. В этом они принципиальным образом отличались от социал-демократов предыдущих поколений, которые мирились с неравенством, но не считали его результатом естественного положения вещей. Социальная дифференциация была признана в той степени, в которой она стимулировала процесс общественного воспроизводства, а, с другой стороны, была следствием немонополизированного рынка, в рамках которого разрыв в доходах не выхолащивал само понятие свободы, не происходило систематического исключения отдельных групп населения из жизни общества. Процесс перераспределения означал не столько расширение доступа к материальным благам, сколько предоставление каждому возможности для реализации своего потенциала. "Новые лейбористы" считали, что тэтчеристы, ограничивая принцип равенства возможностей рамками меритократии или формального предоставления доступа к образованию, медицинскому обслуживанию, рынку труда и другим общественным институтам, не учитывали ряд важных факторов.

Во-первых, рассуждали они, существует масса ситуаций, когда низкий социальный статус человека затруднял доступ к формально существующей системе равенства возможностей, например, проблема географической мобильности. Во-вторых, врождённые способности людей сильно различаются, что априори снижает шансы многих в соревновании за социальный статус. В-третьих, игнорируются интересы не только людей с умственными и физическими недостатками, но и тех, кто зажат в тисках "культуры пониженных ожиданий", а это далеко не только представители бедных слоёв населения.

Для решения этих проблем "новые лейбористы" поставили цель модернизировать систему образования в широком смысле этого слова таким образом, чтобы доступ к ней, в первую очередь для неблагополучных групп населения, был предоставлен на деле, причём не единожды, а многократно в течение всей жизни человека. Эти же принципы применялись на рынке труда, где проводилась политика, повышающая шансы на получение работы. Система предоставления социальных пособий становилась не только более адресной, но и более щедрой. Для борьбы с культурой "низких ожиданий" применялся набор мер, ликвидирующих "ловушки бедности", в которые попадали те, кто находился на стыках зон занятости и безработицы.

Таким образом, лейбористское правительство при осуществлении конкретных решений руководствовалось ценностями равенства возможностей, социальной включённости, взаимной ответственности государства и гражданина, демократизации и подотчётности. Эти ориентиры представляли собой значительную модификацию традиционного ряда ценностей британского лейборизма – солидарности, равенства и справедливости.

Несмотря на то что анализ практических шагов правительства давал возможность судить об идейных наклонностях "новых лейбористов", "третий путь" и в теории, и на практике всё же не получил чётких очертаний. Это позволяло широкому спектру политических сил внутри лейбористского движения предлагать свою интерпретацию этого проекта, выступая либо его критиками, либо адаптируя его к своим убеждениям. Разногласия в рамках "третьего пути" носили более сложную конфигурацию в отличие от традиционных противоречий между левыми и правыми в лейбористском движении. Теперь линии раскола прошли также между "эгалитаристами" и "меритократами" по поводу концепции перераспределения и всеобщности системы социального обслуживания и между "либералами" и "коммунитариями" по вопросу о личных свободах и ответственности граждан.

"Третий путь" и либерализм.

Тони Блэр не раз выражал сожаление по поводу разрыва между традициями прогрессивного либерализма и лейборизма, произошедшего в период между двумя мировыми войнами, и рассматривал серию шагов "новых лейбористов" в начальный период пребывания у власти, особенно те из них, которые были направлены на политическую децентрализацию и конституционное переустройство, как залог возрождения союза двух идеологий для социального реформирования общества. В своей речи на ежегодной конференции ЛПВ в 1997 г. он заявил, что раскол радикалов почти столетие назад привёл к доминированию в XX веке консерваторов. Рой Дженкинс, оказавший значительное влияние на формирование взглядов Блэра, ещё в середине 1980-х годов выдвинул тезис о том, что идеологические различия между социальным либерализмом и социал-демократией – самые незначительнее. Позже о прогрессивной традиции, сложившейся в Великобритании в результате сближения либерализма и социализма, о том, что распад этого союза в межвоенный период привёл к доминированию консерваторов, писал Дэвид Маркуэнд.

Связь лейборизма с либерализмом основывалась на тезисе о том, что цель социализма – раскрепощение индивида. Уже в годы руководства ЛПВ Нилом Кинноком такие идеологи партии, как Брайан Гулд и Рой Хаттерсли, начали трактовать ценность свободы не как "уничтожение классового господства", а как "свободу индивида". Идея о том, что британский левоцентризм ориентирован на защиту интересов индивида, получила окончательное обоснование в работах теоретиков "нового лейборизма" Тони Райта, Энтони Гидденса и др. Кроме того, путь для проникновения идей из либерального багажа в формирующуюся доктрину был открыт после изменения Устава ЛПВ в 1995 г., когда была разорвана связь между социализмом и национализацией и была окончательно списана версия британского лейборизма Эньюрина Бивена и Энтони Кросленда.

Почва для этого была хорошо подготовлена. В распоряжении правительства имелись предложения Комиссии социальной справедливости, созданной по инициативе Джона Смита, и Комиссии лорда Дарендорфа, организованной Пэдди Эшдауном, лидером либерал-демократов. Основательно тематика конституционных реформ разрабатывалась общественным движением Хартии 88. Деятельность этих организаций объединяли либеральный подход в политике и неокейнсианский – в экономике, убеждённость в необходимости существенной перестройки британской рыночной модели и децентрализации механизма принятия решений, проевропейская ориентация.

Многие из тех, кто рассматривал элементы "нового либерализма" как существенную часть концепции "третьего пути", например, Дэвид Маркуэнд и Уилл Хаттон, Джон Грей и Самуэль Бир, Ральф Дарендорф и Рой Хаттерсли, считали, что лейбористы, приступив к модернизации страны, остановились на полпути, и отклонились от изначально взятого курса. Другие выступали против упрощённого толкования "третьего пути" как модернизированной версии "нового либерализма". Однако большинство сходилось в том, что централизаторские, бюрократические, управленческие инстинкты взяли верх и не позволили "новым лейбористам" последовательно реализовать пакет запланированных реформ. Правительство не раз противодействовало тем силам плюрализма и разнообразия, которые оно само высвободило на начальном этапе деволюции и демократизации органов центральной власти. Иные обещания были вовсе отложены в долгий ящик, в первую очередь проведение референдума о реформе избирательной системы.

Некоторые представители леволиберального течения считали нужным использовать его потенциал при условии, что "социальный либерализм" инкорпорирован в социал-демократическое мировоззрение, а не наоборот. Недаром ведущий либертарианец Роберт Нозик крайне отрицательно относился к учению Роулса. Эта позиция основывалась на идейном наследии видного американского представителя либеральной философии Джона Роулса, в частности представленном в его труде “Теория справедливости”. Роулс разработал понятие "инфраструктуры справедливости", а также "тест на справедливость", которые не оставляют места утилитаризму в качестве основы либеральной философии. Если от Дэвида Юма, Джона Стюарта Милля и Г. Сидгвика шла традиция утилитаризма в либеральной мысли, то Дж.Роулс возродил традицию социального контракта, идущую от Томаса Гоббса, Джона Локка, Жан-Жака Руссо и Эммануила Канта.

"Инфраструктура справедливости" обеспечивает базовые права, свободы и достойный уровень существования каждого, а "тест на справедливость" – реальное, а не формальное применение принципа равенства возможностей. Справедливо то общество, в котором богатые, окажись они на месте бедных, посчитали бы разрыв в их доходах и статусе приемлемым. Такое общество терпимо относится к социальному расслоению, но ставит условие, что улучшение жизни преуспевающих должно сопровождаться улучшением жизни нуждающихся, а также выступает против структурного неравенства в системе социального обслуживания.

В Великобритании к идейному наследию американского философа активно обращались в начале 1980-х годов правые социал-демократы, отколовшиеся от ЛПВ. К этому времени тема возрождения идеологии либерализма уже получила развитие в британской политологии. Часть "новых лейбористов" из лагеря Гордона Брауна, а также Джона Прескотта, тяготела к обновлённой социал-демократической идеологии, созвучной концепции социального и демократического либерализма. Другие с настороженностью относились к дрейфу правительства в сторону "прогрессивного", "центристского", "социального" либерализма, опасаясь, что в результате будет выхолощена социал-демократическая концепция социальной справедливости, и "третий путь" окажется на поверку не обновлённой версией левоцентризма, а умеренной версией неолиберальной модели развития, модернизированного "гладстоновского либерализма". Самуэль Бир, мэтр американского англоведения, подходил к этой проблеме более избирательно, считая, что либерализм XIX века, по крайней мере, на словах, был кредо М.Тэтчер, а Т.Блэр заглядывал в прошлое не дальше Ллойд Джорджа.

Связь "нового лейборизма" с либеральным наследием прослеживается при анализе понятия "третий путь" с точки зрения его противопоставления "старым левым" и "новым правым". Оно подразумевает существование не только феномена "новых левых", но и "старых правых". В данном случае речь идёт о явлениях в консервативном и лейбористском течениях британской политики, но данный метод анализа применим и к либеральной мысли, в которой выделяются феномены "классического" (или "старого") и "нового либерализма".

Доктрина классического либерализма сложилась в XIX веке на основании принципов лессеферизма – свободного рынка, "государства – ночного сторожа", негативной концепции свободы. Характерная позиция теоретиков "новых правых" состояла в том, что классический либерализм – феномен внеисторический, не приходящий, который большую часть XX века был скрыт под напластованиями "нового либерализма". Последний открыл шлюзы потоку коллективистских идей, "затопивших" страну, пока неоконсерваторы не восстановили в правах истинный либерализм.

Понятие "новый либерализм" появилось в Великобритании в 1890-е годы, обозначая "прогрессивную", "радикальную" политическую позицию в русле представлений об эволюционном развитии общества. Нередко оно ассоциировалась и с представлением о "либеральном социализме". Благодаря реформам 1906–1914 гг. "новый либерализм", именуемый также социальным, окончательно закрепился в британском политическом лексиконе как синоним социального реформаторства. По ряду принципиальных вопросов он вступил в прямое противоречие с доктриной классического либерализма, противопоставив ей позитивную концепцию свободы, умеренный коллективистский взгляд на государство, рынок и человеческую природу.

В межвоенный период были заложены первые камни в фундамент партийного консенсуса, сложившегося после 1945 г. на базе реформ лейбористского правительства Клемента Эттли. Дэвид Маркуэнд охарактеризовал его политику как "кейнсианскую социал-демократию". Жёлтая книга “Промышленное будущее Британии” – программа реформ "новых либералов", опубликованная в 1928 г., содержала подходы, реализованные в виде экономики спроса, полной занятости, "государстве благосостояния" после Второй мировой войны.

В довоенные годы идейное воздействие новолиберальной мысли на Лейбористскую партию происходило не только извне. В её ряды после оттеснения Либеральной партии на третьи роли в британской партийно-политической системе перешли ряд видных фигур из лагеря "новых либералов": Р.Хелдейн, Дж.Хобсон, Ч.Тревельян и другие. Дж.М.Кейнс и У.Беверидж – два идейных столпа послевоенной социоэкономической модели – считали себя прогрессивными либералами. Теоретические подходы мыслителей-социалистов Г.Ласки, Дж.Коула и Р.Тоуни во многом перекликались с суммой идей "нового либерализма". По мнению Ч.Тревельяна, Лейбористская партия представляла собой самого надёжного хранителя либеральных ценностей. “Возможно, лучшая услуга, – писал Кейнс, – которую Либеральная партия оказывает государству, – предоставление кадров для консервативных правительств и идей – для лейбористских”.

Подобное "перетекание" людей и идей между Либеральной и Лейбористской партиями происходило и позже. Так, Социал-демократическая партия, созданная в 1981 г. отколовшимися от ЛПВ правыми лейбористами, слилась в 1987 г. с Либеральной партией, образовав Партию либеральных демократов (ПЛД). В 1990-е годы, после закрепления у руководства ЛПВ "новых лейбористов", немало бывших раскольников вернулось в её ряды. Этот процесс внёс свою лепту в сближение позиций ЛПВ и ПЛД, в поправение одной и полевение другой.

"Новые лейбористы" в усечённом виде восприняли из либерального наследия идею "инфраструктуры справедливости", допускающую относительный рост социального неравенства и отдалённо напоминающую концепцию "страховочной сетки". Тони Блэр не раз выступал за создание "либеральной прогрессивной коалиции", призванной, по его замыслу, надолго лишить "консервативные силы" перспективы прихода к власти. “Моё видение заключается в том, что "новый лейборизм" должен стать сродни Либеральной партии XIX века, – заявил он в одном из своих выступлений, – широкой коалицией сторонников прогресса и справедливости”.

В свете этого естественным было ожидать сближения "новых лейбористов" с либерал-демократами – прямыми потомками классической Либеральной партии. Многие конституционные реформы, запущенные после 1997 г., были заимствованы из старого либерального политического багажа. В результате "третий путь" обрёл характерный либеральный оттенок, появилось немало прогнозов о возможности более тесного сотрудничества между ЛПВ и ЛДП.

Не противоречит ли интерес "новых лейбористов" к социальному либерализму тому, что последний был одним из источников послевоенного партийного консенсуса, и, следовательно, может рассматриваться в русле идейного наследия "старых левых"? Дэвид Маркуэнд так с сожалением характеризует "новый лейборизм": “Это не социализм и даже не социал-демократия или социальный либерализм. Это отказ от традиции, которую олицетворяют такие социал-демократические лидеры, как Вилли Брандт, Гельмут Шмидт, Эрнест Бевин и Хью Гейтскелл. Его сторонники повернулись спиной к Кейнсу и Бевериджу”. Однако если принять во внимание, что в межвоенный период концепция "нового либерализма" имела несколько толкований, то точка зрения, что "новые лейбористы" лишь очистили прогрессивное либеральное наследие от более поздних идейных напластований с целью его воссоединения с лейборизмом, имеет право на существование. Эту мысль содержится во многих выступления Тони Блэра, в которых он призывает “не к разрыву с традициями социализма, а к восстановлению их истинного смысла”.

Действительно, при внимательном рассмотрении "новый либерализм" – явление неоднородное, которое сильно фрагментировалось под влиянием опыта Первой мировой войны и последующего распада Либеральной партии. Британский специалист по либеральной мысли Эндрю Винсент при рассмотрении периода после 1918 г. выделяет в "новом либерализме" несколько направлений. К воззрениям левой направленности он относит взгляды Дж.Хобсона и некоторых других либералов, перешедших в ряды Лейбористской партии. Их интересовали в первую очередь вопросы социальной справедливости и развитие сферы государственных услуг. Второе направление представлено среди прочих Л.Хобхаузом, Г.Самуэлем и С.Мастерманом, которые придерживались более традиционных либеральных взглядов на автономию индивида и ограничение роли государства. Винсент считает, что воззрения именно этой группы были наиболее близки "новому либерализму" образца 1906–1914 гг.

Третье направление, ведущими представителями которого были Кейнс и Беверидж, исследователь характеризует как правый уклон, хотя по сути оно занимает промежуточное положение. С одной стороны, оба деятеля видели необходимость в расширении регулирующих функций государства, с другой, – не проявляли интерес к позитивной концепции свободы и коллективистской этике. Предложенные ими реформы носили характер "коллективистского бентамизма", были по существу инструментарными, утилитарными и, в конечном счёте, были направлены не на ослабление, а на укреплению либеральных институтов. Аргументирована точка зрения, что социально-экономические реформы, предпринятые после 1945 г. лейбористами, исказили дух реформаторских проектов Кейнса и Бевериджа в части их либеральной направленности.

Таким образом, идейный спектр в рамках "нового либерализма" был достаточно широк, что позже дало возможность разным политическим силам обращаться к той части либерального наследия, которое было им ближе. Приятие "старыми левыми" и "старыми правыми" правил партийного консенсуса, сложившегося в Великобритании после Второй мировой войны, в значительной степени стало возможным благодаря поздним модификациям "нового либерализма", который по сути стал одной из составляющих "общего знаменателя" для центристских течений и в Лейбористской, и в Консервативной партии.

С 1980-х годов в Великобритании не раз говорили, перефразируя название книги Джорджа Денджерфилда, о “странном возрождении либеральной Англии”. Один из политических обозревателей писал: “Либерализм – примечательная амальгама секуляризма, нонконформизма, радикализма, интернационализма, возвышенности духа…, комбинация, которую теперь мы именуем "блэризмом", стала идеологической доминантой 1990-х годов”. Действительно, значение либерального наследия в развитии политического дискурса в Соединённом Королевстве велико, но абсолютизировать его не стоит. Упрощением представляются выводы о том, что “...после 1945 г. спор в Британии шёл в основном между вариантами классического и "нового либерализма"”, что “социал-демократия, либеральный социализм, теория социального рынка могут рассматриваться в качестве вариаций, граней "новолиберального" мышления” и что “с 1930-х годов реформистский государственный социализм стал настоящим приютом для "нового либерализма"”.

Более плодотворен подход, предложенный Стивом Баклером и Дэвидом Доловицем, которые в духе учения Джона Роулса выдвинули точку зрения о "социально-либеральной" сути концепции "третьего пути". Они так охарактеризовали тенденции после выборов 1997 г.: “...либеральная база идеологии "нового лейборизма" консолидировалась благодаря тому, что "третий путь" эволюционировал в соответствии со взглядами Блэра на социальное сотрудничество как на "контракт между членами гражданского общества"”.

По их мнению, "третий путь" занял промежуточное положение между демократическим социализмом и неолиберализмом, “опираясь на фундаментальные либеральные индивидуалистические принципы, и в то же время сохраняя верность редистрибутивной модели социальной справедливости”. При этом его идейным ядром взамен эгалитарного коллективизма стало сочетание, во-первых, позаимствованного у неолиберализма представления о справедливости, носящей "процедурный" характер, и, во-вторых, принципа "честности" при распределении общественных благ.

В первом случае используется неолиберальная концепция справедливости, которая предусматривает обеспечение свободы рыночной конкуренции при минимальном государственном вмешательстве, во втором – эта концепция обогащается моральной составляющей, облагораживается принципом равноценности каждого. С одной стороны отвергаются любые манипуляции, ведущие к уравниловке, с другой, – признаётся, что рынок требует регулирования. “Идейное обоснование этого подхода, – пишут Баклер и Доловиц, – базируется на либеральном толковании теории общественного договора, при котором особая забота о личной автономии соседствует с признанием равноценности каждого. Последнее обстоятельство требует, чтобы условия договора отвечали принципу честности, что в свою очередь возлагает обязанность по обеспечению справедливости на государство…”.

Результатом такого сочетания становится концепция, которую можно назвать "справедливость как честность" или "равенство возможностей плюс". "Новые правые" понимали равенство возможностей как меритократию, а "старые левые" – как обеспечение одинаковых стартовых возможностей в жизни и последующее решение проблемы социального неравенства с помощью прогрессивного налогообложения, перераспределения и государственной собственности. Вот как эту проблему характеризовал сам Тони Блэр: “Для правых "возможность" означала свободу индивида от государства… Левые, со своей стороны, не особенно заботились о предоставлении широких возможностей для улучшения жизни граждан и их семей. Нередко их действия препятствовали реализации возможностей во имя абстрактного равенства”.

"Третий путь" и "экономика соучастия".

Помимо положений об "общественном домене" и "левом либерализме" идеология "третьего пути" опиралась на большой массив коммунитарных идей, в частности на концепцию "экономики соучастия", или стэйкхолдерства. Как и "третий путь", она была завезена в Великобританию из-за рубежа, и основана главным образом на опыте Германии и Японии. "Экономика соучастия" противопоставлялась "экономике акционерного капитала", которая была стержнем англосаксонской модели развития. В первом случае упор делался на принципы заинтересованности максимально широкого круга субъектов экономической деятельности в конечном продукте труда, долгосрочности отношений в производственной и финансовой сфере, этики доверия. Во втором – на доминировании интересов одной группы – акционеров, на свободе рук менеджмента, максимизации прибыли и жёстких отношениях найма-увольнения на рынке труда. В экономической науке концепция "экономики акционеров" играла роль, схожую со значением концепции "общественного выбора" для политологии. Она была основана на аналогичной методологии изучения действий человека с утилитарных позиций.

В Великобритании смысл доктрины "соучастия", изначально сугубо экономической концепции, был расширен и стал обозначать определённую сумму преимуществ европейской континентальной социоэкономической модели, а "экономика акционерного капитала" – недостатки неолиберальной. "Соучастие" стыковалось с понятиями "включённости" и "исключённости", характерных для "третьего пути". "Соучастие" имело немало противников. В экономических кругах известными критиками стэйкхолдерства были Патрик Минфорд, Самуэль Бриттан, Тим Конгдон, в политических – Дэвид Уиллетс, бывший член правительства Джона Мейджора. Они рассматривали "соучастие" как скрытую форму чужеродной коллективистской парадигмы, неприемлемой для индивидуалистической культуры Британии, и считали, что "экономика соучастия" в странах, где она применялась, выработала свой ресурс и оказалась в кризисе.

В рамках "третьего пути" "соучастие" пользовалось большой поддержкой. Широкую известность приобрёл Уилл Хаттон, разработавший внушительную критику "джентльменского капитализма", в котором финансовые интересы подминают интересы реальной экономики, и призвавший к активному перениманию континентально-европейских традиций социального рынка. Среди других имён выделяются политический комментатор Джон Плендер и экономист Джон Кей. Для них характерно отрицательное отношение к чрезмерной индивидуализации британского общества. “Британская форма капитализма…, – пишет Плендер, – построена на представлении об атомизированном обществе. Менеджер, работник, потребитель, поставщик и акционер рассматриваются изолированно друг от друга…”. Судить о результатах деятельности рынка необходимость в строгой увязке с социальным контекстом, право собственности не абсолютно, а собственник обладает не только правами, но и несёт обязательства перед обществом.

Характерно, что, как и в случае с аргументами в пользу "общественного домена", приверженцы "соучастия" в Британии не выступали за возврат к системе государственного патернализма и экономического интервенционизма, а призывали к перестройке посреднических структур и институтов, включая компании и профсоюзы, механизмы трипартизма, двустороннего взаимодействия. "Соучастие" представало как один из аспектов поиска "третьего пути" между интересами коллектива в форме государственной власти, общества, группы населения и индивида.

По мнению сторонников "соучастия", сильная сторона "экономики акционеров" – практика поглощения и перекупки компаний – оказалась в то же время её слабостью. С одной стороны, создавались условия для поддержания строгой финансовой дисциплины и увеличения отдачи от единицы вложенного капитала, с другой, – в большинстве случаев акционеры "компании-захватчика" оказывались в проигрыше, а объединение бизнеса приносило малозначительную прибыль. Кроме того, поглощения обнаружили свою неразборчивость, так как часто "жертвами" становились нормально функционирующие компании, а "захватчик" необоснованно переплачивал за сделку. После завершения поглощения для оправдания понесённых расходов и для удовлетворения ожиданий рынка управляющие спешили получить прибыль, в том числе за счёт сокращения вложений в человеческий и физический капитал. Тем самым поощрялось не долгосрочное, а краткосрочное планирование.

Со временем представление об акционерах как о наиболее рискующей в бизнесе, и, следовательно, заслуживающей главной награды группе "соучастников", перестало отражать реальное положение дел. Банкротство крупных компаний, акции которых составляют большую часть фондового рынка, были исключением из правила. В действительности риск оказался переложен на плечи наёмных работников, которые, несмотря на значительно возросшие усилия по защите своего положения на рынке труда, оказывались первыми жертвами экономических неурядиц. В условиях краткосрочного экономического планирования даже по сравнению с акционерами главный выигрыш доставался высшему слою управленцев.

Доктрина "соучастия" в Соединённом Королевстве имела свою предысторию. В 1980-е годы тэтчеристы руководствовались идеями "народного капитализма" и "демократии собственников", согласно которым максимальное количество граждан должно было превратиться в частных собственников и "ответственных" избирателей, а, значит, в сторонников Консервативной партии. Помимо стремления подчинить профсоюзы и повысить эффективность экономики этим объяснялось центральное место программы приватизации в неолиберальных реформах. Лейбористы же задолго до "новых правых" внедряли идею "соучастия" противоположным образом – путём национализации и развития общественной собственности. Оба варианта принесли свои плоды, но лишь на ограниченном отрезке времени.

Если в 1970-ые годы с многочисленными трудностями столкнулся государственный сектор экономики, то в 1990-е годы подорванной оказалась репутация политики приватизации и акционирования. Хотя в 1979–1991 гг. количество акционеров в Великобритании увеличилось с 3 до 11 млн. человек, но для большинства из них владение акциями оставалось вторичным источником дохода. За 1990-е годы количество акционеров в стране не увеличилось, а снизилось; капиталы переводились в более прибыльные формы инвестирования. Кроме того, частные держатели мелких и средних пакетов акций обнаружили, что их голос в управлении компаниями мало что значит.

Справедливо то, что в 1980–90-е годы показатели конкурентоспособности, инвестиционной привлекательности и экономического роста у Великобритании были лучше, чем у континентальной Европой в целом и у Японии. Однако сторонники "соучастия" задавали вопрос: была ли оправдана заплаченная за это цена – усугубление социального неравенства, усугубление неопределённости на рынке труда, снижение качества жизни под прессом "культуры трудоголиков"? Опасения по поводу девальвации "социального капитала" находили множество подтверждений, включая показатель ВВП на душу населения, по которому Великобритания так и не нагнала своих европейских конкурентов.

В Великобритании пристальное внимание уделялось опыту Германии, Японии, Скандинавских стран, где "соучастие" внедрялось на уровне рабочего места, посредством вовлечения работников в процесс управления производством и участия в прибылях, а также с помощью балансирования между интересами всех сторон, занятых в производстве и потреблении конкретного продукта или услуги. Однако и здесь в 1980–90-е годы, в условиях либерализации и глобализации финансовых рынков, появились структурные перекосы. Искусственно заниженная стоимость капитала и низкая мобильность на рынке труда – факторы, которые раньше обеспечивали конкурентное преимущество, превратились в тормоз экономического развития.

Умеренные сторонники "соучастия" утверждали, что выход из создавшегося положения – не в дальнейшем закреплении в Британии англосаксонской модели, и не в буквальном копировании зарубежного опыта стэйкхолдерства, а в развитии его модернизированных форм, тем более что принципы, на которых оно основано – культура доверия, лояльности, партнёрства, трипартизм, элементы промышленной демократии – неизменны. Именно они являются источником воспроизводства "социального, человеческого капитала", который в отличие от "капитала физического" составляет приоритетную черту "экономики знаний", столь популярной среди "новых лейбористов". Среди предложений по внедрению или реабилитации принципов "соучастия" значились развитие смешанного типа пенсионного обеспечения, которое приняло в Британии форму "стэйкхолдерской пенсии", развитие механизмов участия работников в прибылях, наделение их акций льготным статусом, реформирование корпоративного менеджмента, активная государственная политика в области повышения квалификации рабочей силы и др.

Коммунитаризм и концепция "соучастия", несмотря на надежды середины 1990-х годов, не получили под сенью "третьего пути" последовательного развития, использовались "новыми лейбористами" фрагментарно, от случая к случаю. Феномен "третьего пути" не сформировался к 1997 г. в качестве самостоятельной политической идеологии, хотя концепции демократического социализма, этатистской социал-демократии, смешанной экономики и социального рынка уже были признаны устаревшими. Подходы, применённые "новыми лейбористами" под лозунгами "третьего пути", способствовали устранению или смягчению недостатков тэтчеризма, однако не привели в первые годы нахождения ЛПВ у власти к складыванию альтернативной социоэкономической модели развития.

Новейшие тенденции.

Политика лейбористов представляла собой причудливую смесь прагматизма в одних вопросах, особенно в отношении преемственности с социально-экономической политикой предшествующих консервативных правительств, и идейной новизны в других, проявившейся в нежелании подстраиваться под требованиям тех или иных слоёв населения. С одной стороны, стремление лейбористов сохранить чрезвычайно широкую избирательную коалицию, собранную ими вокруг себя к 1997 г., – задача, судя по результатам всеобщих выборов 2001 г., ими выполненная успешно, предопределило крайнюю осторожность в их действиях, нежелание идти на реформы или осуществлять их такими темпами, которые могли бы отпугнуть от них часть электората, главным образом, верхние слои среднего класса и представителей крупного бизнеса. За исключением пакета конституционных реформ, значение которых, бесспорно, велико, лейбористы не предприняли далеко идущих действий, которые стоили бы им части популярности слева или справа, но которыми они заработали бы репутацию реформаторов.

Так, концепция "совладения" на практике получила лишь символическую поддержку правительства, и корпоративная культура, сложившаяся в Британии в 1980–90-е годы при консерваторах, осталась практически неизменной. Лейбористы, как и консерваторы до них, продолжали выступать за максимально либерализованный рынок труда, за трансформацию континентального социального рынка на основе принципов англосаксонской модели развития. Лейбористы не произвели ощутимую переналадку механизма перераспределения национального богатства, как можно было ожидать от левоцентристского правительства с небывалым большинством в палате общин. Не решились они и на обратное – на широкое внедрение рыночных принципов в функционирование "государства благосостояния".

С другой стороны, Тони Блэр продемонстрировал завидное упорство и неприятие компромиссов как в ряде вопросов внутренней политики – нетерпимость к оппозиции в своей партии, противодействие последствиям децентрализации власти в стране, которую правительство осуществило по собственной инициативе, так и внешней, особенно наглядно проявившихся в догматическом следовании концепции "особых отношений" с США. "Новые лейбористы" пытались манипулировать исходом выборов мэра Лондона в 2000 г., навязали своего кандидата на должность лидера Лейбористской партии Уэльса, что позже ударило по ним бумерангом, во многом выхолостили суть внутрипартийной демократии в Лейбористской партии, пошли на нарушении сути Соглашения Страстной пятницы и возобновили прямое управление Ольстером, не желая поступаться принципом суверенитета парламента. Однако наибольшую политическую твердолобость Тони Блэр проявил в связи с кризисом вокруг Ирака, когда наперекор электоральным интересам своей партии и провозглашённой стратегии на лидерство в Европе стал соавтором самого глубокого кризиса в евроатлантическом сообществе.

Тактические и стратегические просчёты в политике "новых лейбористов" привели к тому, что многие из тех, кто первоначально с энтузиазмом их поддерживал и внёс весомый вклад в идейное обеспечение их возвращения к власти, затем испытали разочарование и отвернулись от них.

Так, в 2004 г. с критической работой “Упадок общественного”, направленной против искажения "новыми лейбористами" сути "третьего пути", выступил Дэвид Маркуэнд, который в 1960–80-е годы был одним из идеологов правого крыла Лейбористской партии. Особое внимание он уделяет развитию темы "общественного домена", который считает пристанищем ценностей гражданства, справедливости и общественного служения. История с избранием Кена Ливингстона мэром Лондона заставляет автора полагать, что "новые лейбористы" действовали наперекор принципам общественного домена, т.е. в данном случае волеизъявления граждан, и, кроме того, продемонстрировали конъюнктурное отношение к принципам деволюции. Маркуэнд не ставит знак равенства между понятиями общественный и государственный домен, указывает на то, что часто интересы общества и рынка пересекаются. Однако, общественный домен зиждется не на отношениях собственности, а на этике, морали, когда людьми движет желание общественного служения, основанного на принципе доверии, а не расчёта. Государство в 1980–90-е годы при консерваторах стало противником общественного домена, и хотя конституционные реформы, начатые "новыми лейбористами", способствовали его частичному укреплению, но не остановили наступление на него.

Неолиберальная политическая экономика стала частью менталитета политической элиты, и "новые лейбористы", считает Маркуэнд, вслед за тори продолжили маркетизацию общества, ещё больше сужая границы общественного домена. “Когда лейбористы называют себя "новыми", – пишет он, – то отказываются от заветного желания "старой" социал-демократии взять под контроль или изменить капитализм”. Судя по их действиям, новый глобальный экономический порядок предстаёт железной клеткой, неизбежно сковывающей действия правительства и общества, и не оставляет альтернативы гипериндивидуалистической версии англо-американского капитализма. Изменились нюансы, сдвинулись приоритеты, но неолиберальная революция продолжилась.

Большое разочарование Маркуэнд испытывает в отношении лично Тони Блэра, который, по его мнению, пренебрежительно относится к своей собственной партии. Она ценна для него лишь как инструмент реализации личного “внеисторического, ничем не связанного секулярного экуменизма”. Для своей "паствы" Блэр разбил "большой шатёр", который вмещает всех добропорядочных людей, за исключением твердолобых оппонентов "перманентного ревизионизма". “Как все популисты, – пишет Маркуэнд, – Блэр создал для себя образ воображаемого народа, к которому он обращается и от имени которого он выступает. Ему кажется, что если реальные люди спорят с ним и с его воображаемыми сторонниками, значит, они не знают правды. Однако со временем, он, приложив дополнительные усилия, убедит их в чистоте своих помыслов, и они встанут на путь истинный”.

На критические позиции в отношении практической формы реализации "третьего пути" переходили и те, кто ещё недавно защищал "новых лейбористов" от нападок критиков. Красноречивым явился отход от их безусловной поддержки Энтони Гидденса, одного из главных архитекторов "официальной" версии этой концепции. В 2003 г. в коллективной монографии “Прогрессивный манифест” он выступил за переосмысление политики правительства за истёкшие шесть лет.

В этой работе Гидденс повторил ряд своих постулатов, например, что идеи "третьего пути" зародились в конце 80-х – начале 90-х годов, что "третий путь" не был программой конкретных действий "новых демократов" в США или "новых лейбористов" в Британии и не обозначал особенности англосаксонского подхода к политическому анализу и политической практике. В реальности он олицетворял усилия социал-демократических партий по всему миру пересмотреть свои программные положения после падения социалистической системы. С этой точки зрения Гидденс определяет "третий путь" как прогрессивизм, который укладывается в традиции социал-демократического ревизионизма, уходящего корнями в учения Эдуарда Бернштейна и Карла Каутского. "Третий путь" не является "средним путём", это не попытка найти золотую середину между "старыми левыми" и рыночным фундаментализмом. Он преодолевает оба эти явления, представляя собой левоцентристский проект по модернизации социал-демократии. Задача "третьего пути" заключалась в решении двух ключевых проблем: возвращение после долгого перерыва социал-демократических партий к власти и поиск выхода из кризиса, в котором оказалась социально-экономическая модель развития, основанная на идеях кейнсианства.

"Третий путь" развивался главным образом в форме критики неолиберализма, которая оказалась очень эффективной. В то же время, считает Гидденс, был сделан слишком большой акцент на том, против чего выступают сторонники "третьего пути", чем на том, за что они ратуют. “Социал-демократам необходим более существенный идеологический прорыв, – пишет он. – Я предлагаю идею неопрогрессивизма... Неопрогрессивисты должны разработать социал-демократическую повестку дня, которая по амбициозности и охвату не уступала бы программе неоконсерваторов в США и других странах”.

Гидденс признал и то, что в "третьем пути" недостаточное внимание уделялось общественным интересам, и призвал удвоить усилия по их защите. Он также подхватил тезис об общественном домене. Здоровая экономика, по его мнению, нуждается в надёжно функционирующих рынках, однако она также нуждается в развитом общественном домене, в котором государство сохраняет значительную роль. Гидденс предложил свой собственный термин – "общественнизация" (publicisation). “Под общественнизацией, – поясняет он, – я понимаю отстаивание крайней важности общественной сферы для полноценной жизни общества, где граждане одновременно с возможностью достигать своих целей чувствуют себя защищёнными и в безопасности. "Третий путь" в своём изначальном варианте способствовал осуществлению первого условия, однако мало преуспел в реализации второго”.

В “Прогрессивном манифесте” также предложено обогатить "третий путь" двумя другими концепциями – "встроенного рынка" (embedded market) и "государства-гаранта" (ensuring state). В каком смысле рынок должен быть "встроен"? Он должен быть встроен в культурную, правовую матрицу конкретного общества, функционировать на основе механизмов доверия. С точки зрения "встроенного рынка" нет необходимости руководствоваться идеей минимального государства. Не существует ни одной индустриально развитой страны, где доля государственных расходов в ВВП заметно снизилась бы в последние десятилетия. В развитых странах присутствие правительства и государства ощущается повсеместно. Действительно, рынки функционируют успешно только в условиях конкуренции, однако справедливо и то, что естественные монополии объективно ограничивают их деятельность. Нет оснований полагать, что частные компании имманентно превосходят государственные, особенно в условиях монополии. В сфере здравоохранения и образования услуги могут предоставляться на рыночных принципах, однако существуют убедительные доводы, связанные с понятиями социальной солидарности, справедливости и общественного благополучия, в пользу того, что такая деятельность должна быть сведена к минимуму.

Гидденс не только солидаризируется с этими тезисами, но заметно меняет свою позицию по вопросу приватизации, признавая, что в теории и на практике приватизации было “слишком много”. Например, в Соединённом Королевстве и в Нидерландах приватизация естественной монополии – железных дорог – повлекла многочисленные проблемы. В результате в обеих странах железные дороги, хотя и не подверглись ренационализации, были переданы некоммерческим организациям. “Согласно традиционному социал-демократическому подходу, – пишет Гидденс, – государство вмешивается в функционирование рынка в случае его недееспособности. Однако государственное вмешательство часто необходимо и для того, чтобы повысить эффективность работы рынка...”.

Гидденс также останавливается на проблематике "экономики соучастия", к которой до недавнего времени относился скептически. Он отмечает, что происходит глубинный сдвиг в том, как люди воспринимают бизнес и его легитимность, в результате чего модель капитализма акционеров теряет свою привлекательность. Происходящее он сравнивает с изменением общественных настроений в 1970-е годы. Над бизнесом сгустились тучи не только из-за корпоративных скандалов и проблем в мировой экономике, но и потому что мотивация его действий оказалась под вопросом. Гидденс призывает к более последовательному внедрению механизмов "соучастия", которое в версии "новых лейбористов" оказалось неадекватным современным вызовам. Реализация принципов "соучастия" оказалась в сильной зависимости от желания корпораций собственноручно определять круг "соучастников" и границы ответственности между ними.

Для исправления положения неопрогрессивистам предлагается взять на вооружение идею гражданской экономики(civil economy), предложенной экономистом Стефеном Дэйвисом. Гражданская экономика – это аналог гражданского общества и в определённом смысле его продолжение. Необходимо выстроить гражданскую экономику таким образом, чтобы бизнес вернул себе легитимность в глазах широких масс населения и расширил границы своей социальной ответственности. Гражданская экономика – сеть агентств и институтов, занимающихся мониторингом деловой активности. Гидденс, как в середине 1990-х годов Уилл Хаттон, резко высказывается в адрес культуры британского корпоративного бизнеса. “Фикцией является утверждение, – пишет он, – что огромные зарплаты топменеджеров частных компаний устанавливаются рыночными силами. …интересы этих бизнесменов надёжно защищены… весь риск они перекладывают на плечи наёмных работников”. Однако он находит определённое основание для оптимизма. Так, правительство лейбористов ввело правила, согласно которым акционеры получили право ежегодно голосовать по вопросу о зарплате управляющих.

Гидденс считает, что "государство-гарант" больше подходит для социал-демократов, чем "вспомогательное государство" (enabling state). Последняя концепция была шагом вперёд по сравнению с традиционными представлениями о этатистском государстве. Центральная идея "вспомогательного государства" – в замене патернализма на обеспечении граждан ресурсами, необходимыми для полноценной жизни. Однако по своей сути эта идея была не более чем ответной реакцией на неолиберальные подходы: государству предлагалось выйти за рамки "минимального государства" и не более того. Что касается граждан, то они, получив доступ к ресурсам, отправлялись в свободное плавание. Государство снимало с себя ответственность с того момента, когда граждане получали стартовые возможность для реализации своих планов.

Отличие концепции "государства-гаранта" в том, что государству вменяется обязанность заботиться о гражданах и защищать их, причём эта обязанность приобретает форму гарантии. "Государство-гарант" берёт на себя ответственность не только по предоставлению возможностей, но и за последствия этого, за координацию механизмов предоставления услуг и имеет к организации их обеспечения прямое отношение. Оно не только обеспечивает граждан ресурсами – доступом к сфере образования, здравоохранения, социального обслуживания, но также гарантирует определённые стандарты предоставления этих услуг. В то же время регулирование в данном случае означает не прямой контроль, а установление стандартов поведения и стимулов, соответствующих общественным потребностям.

***

Социально-экономическая и политическая модернизация, опиравшаяся на идеологию свободного рынка, выработала свой ресурс к середине 1990-х годов. Выпавшее из рук консерваторов знамя реформ было подхвачено лейбористами, которым представилась возможность учесть чужие ошибки и продолжить модернизацию страны по скорректированному курсу. Тэтчеризм был переходным этапом от послевоенного консенсуса к межпартийному консенсусу нового качества, основанному на своеобразном сочетании консервативных, либеральных и социалистических ценностей. Вопрос о том, считать ли "третий путь" частью этого переходного периода или его результатом, имеет ли "третий путь" будущее или неизбежна его замена на более эффективные идейные построения, остаётся открытым.