Дипломатия как искусство

Отрывок из книги

Дипломатия - это искусство, причем коллективное. 

Отец такие оценки давал крайне редко. Я по крупицам собирал его высказывания об успехах и провалах дипломатов.

- На Западе тебя считают "дипломатом номер 1". Как удается достичь нужных результатов?

Отец уклонялся от разговоров на эту тему. Однажды мне все-таки удалось вызвать его на такую беседу, рассказав о своей работе над коллективным трудом профессоров Высшей дипломатической академии МИД СССР "Дипломатия империализма". Стояла пора, когда после прихода к власти Ричарда Никсона, произошло новое обострение советско-американских отношений. Война во Вьетнаме, а позднее в Афганистане, висела на них тяжелой гирей, лишала кислорода.

- Неужели, - спросил я, - мы снова скатываемся к "холодной войне"?

- Не "мы скатываемся", а вся международная ситуация, - ответил отец. - Мы ею не управляем, хотя влияем сильно, часто решающим образом.

- Что тебе подсказывает здравый смысл во время дипломатических переговоров?

- Я расскажу тебе о "золотых правилах" дипломатической работы. Когда идет переговорный процесс, абсолютно недопустимо сразу раскрывать другой стороне все карты, хотеть решить проблему одним махом. Многим политикам кажется, что стоит только убедительно изложить свои предложения, продемонстрировать искренность и стремление к сотрудничеству, как все получится. Это иллюзия! Ее хорошо знают опытные дипломаты, ведущие переговоры. Их в МИД не много, и у них есть свое прозвище - "переговорщики". Я могу назвать Семенова, Абрасимова, Ковалева, Карпова, Тихвинского, Квицинского, Гриневского. Самые сильные дипломаты в министерстве - Добрынин и Корниенко. Особняком я бы поставил Юлия Воронцова. Он сильный работник, но, пожалуй, слишком долго находится в тени Добрынина и пока не проявил себя на самостоятельном участке.

Думаю, что пора предложить ему пост посла, - сказал отец. - Сейчас уходит с работы послом в Индии Мальцев. Может быть, назначить туда Воронцова?

Мое мнение о Юлии Воронцове было высоким. Он и Александр Бессмертных в моем представлении являлись эталоном советских дипломатов. Добрынин не ошибся, сделав их своими ближайшими помощниками. Они принадлежали к элите советской дипломатии, но, как это ни покажется странным, их профессионализм, эрудиция, умение держать себя в руках в любых ситуациях, конечно, исполнительность служили своеобразным тормозом для продвижения по службе. Послы, особенно из партийной среды, выдвиженцы Старой площади, не любили расставаться с такими работниками и держали их при себе на вторых ролях. Не таким был Добрынин. Сам сильный дипломат, он собрал вокруг себя в Вашингтоне, в этой бездне сложнейших политических и дипломатических проблем, один из сильнейших составов работников. Неудивительно, что, несмотря на зигзаги, взлеты и падения, которые претерпевали отношения между Москвой и Вашингтоном в 60-80-х годах, никогда в истории влияние нашей страны в этом центре капиталистической мощи не было столь сильным. Американский политический Олимп пришел к пониманию, что с Советским Союзом можно вести дела только как с равным партнером. Москву побаивались, но уважали.

Вашингтон, следуя своим национальным, политическим и социально-экономическим интересам, вел непрерывную идеологическую борьбу против социализма советского образца. Ее подоплека была не столько в желании идейно побороть противника, сколько в стремлении добиться в мире безраздельного военного и экономического лидерства. Хорошо скрытая борьба велась средствами ЦРУ, но временами она приобретала характер громовых раскатов, когда на советскую внутреннюю и внешнюю политику обрушивались средства массовой информации Запада. Рядом с этими тайными и открытыми битвами шла нормальная дипломатическая работа по развитию советско-американских отношений, в целом они развивались по восходящей, выдерживая даже такие кризисы, как берлинский и карибский, вьетнамскую и афганскую войны, постоянные трения из-за Кубы.

Что сломалось в механизме советской внешней политики и дипломатии после ухода с поста министра Андрея Громыко? Почему они рухнули? Почему вместо Добрынина или Корниенко в МИД воцарился сначала грузинский партийный номенклатурщик, а позже ничем не отличившийся и бесцветный Козырев? Причина была одна - неприязнь Горбачева и Ельцина к профессионализму школы Громыко, стремление продвигать людей в основном по критерию личной преданности. Горбачеву и Шеварднадзе казалось, что под их управлением советский корабль выходит в теплые воды спокойного океана всемирной благодати, где нас ждут с распростертыми объятиями. На самом деле страна шла на смертельные рифы некомпетентности и безответственности. Сколько я ни ломал себе голову, почему эти "верные ленинцы" так провалились, зачем из перестройки и реформ устроили в стиле римского императора Нерона пожар и разрушение, ответа получить не мог. Возможно, что причина была до обидного простая. Они не были "слугами дьявола" или "агентами влияния". Просто на вершине власти оказались слабые и беспринципные люди.

Второе "золотое правило" дипломатии, которое называл мне отец, было: осторожное использование возможностей встреч в верхах. "Плохо подготовленные встречи на высшем уровне, - говорил он, - не говоря о неподготовленных, лучше не проводить вообще. Они приносят больше вреда, чем пользы. Если это рабочая встреча, то ее слабая отдача не беда. Но что касается соглашений, договоров, то в мировой практике к ним идут годами, а то и десятилетиями. Хорошо были подготовлены встречи в Ялте и Потсдаме, соглашения по ограничению стратегических ядерных вооружений, конференция в Хельсинки по безопасности и сотрудничеству в Европе. Плохие результаты принесли встречи Хрущева с Эйзенхауэром и Кеннеди. Пример дилетантства - встреча Горбачева с Рейганом в Рейкьявике. Здраво вел себя на встречах в верхах Брежнев. Он не был болтлив и вспыльчив, доверял профессионалам. У него сложились хорошие отношения с Никсоном, Помпиду, Шмидтом. Он не поддавался уловкам Киссинджера.

На эту тему мы разговорились с отцом сразу же после провала встречи в Рейкьявике.

- Неудобно мне об этом Горбачеву говорить, но Шеварднадзе его подвел уже тем, что не отговорил от этой неподготовленной встречи. Если бы даже они с Рейганом и подписали там соглашение, оно не было бы выполнено. Оно подорвало бы как американскую, так и нашу безопасность. Кроме СССР и США, в мире были и другие ядерные державы. Представить себе, что Вашингтон так легко расстанется со своей ядерной мощью, невозможно. Такая дипломатия больше похожа на кавалерийскую атаку.

- Ребята! Шашки наголо, вперед на дот! - вскрикнул отец и для пущей убедительности рубанул воздух рукой, от чего у него на землю свалилась каракулевая шапка. Он поднял ее с заснеженной дорожки, отряхнул и в сердцах добавил: - Это даже не детский сад, это ясли.

Мне становилось ясно, что в Андрее Громыко все чаще закипает досада на выбор, который он сделал в марте 1985 года.

- Значение встреч в верхах мне понятно. Но если все идет нормально, дипломатам никто не мешает работать, в чем заветный ключ к успеху?

- Работоспособность и трезвость суждений, помноженные на стремление к компромиссу. Любая международная проблема многогранна. У нее есть главные и второстепенные стороны. Разрекламированное соглашение - "алмаз" может оказаться низкого качества. Дипломаты должны его тщательно оттачивать. Западники на переговорах часто пытаются нами манипулировать. Меня в их газетах прозвали "господин Нет", потому что я собой манипулировать не позволял. Это многим не нравилось. Зато мне нравилось очень, - с улыбкой сказал отец.

Не раз Андрей Громыко говорил о том, что для успеха на дипломатических встречах нужно хорошо знать и понимать, с кем имеешь дело, в чем его сила и слабости.

Однажды я спросил, есть ли разница между дипломатиями американской, английской или, скажем, немецкой.

- Дипломаты могут преследовать одни и те же цели, но на переговорах вести себя по-разному, и к каждому министру иностранных дел или послу нужен свой подход, - ответил отец. - Вести переговоры по инструкции часто не удается. Чаще всего мне приходилось вести переговоры с американцами. Они всегда, особенно до карибского кризиса 1962 года, были трудными. Дипломаты США вплоть до середины 60-х годов пытались вести с нами дела с позиции силы. Противостоять этой тактике было трудно, американцы чувствовали свое экономическое и до поры до времени военное превосходство. Многие из них в мировых делах до мозга костей пропитаны сильным желанием переделать всех по своему подобию. Все они действуют с оглядкой на свою прессу, которая может возвеличить или утопить. Кстати говоря, американцы всегда имеют наиболее развернутые инструкции и сценарии ведения переговоров. Если устоишь против сильного давления по первому варианту, то выходишь на второй, где больше возможностей для компромисса. Наиболее отчетливо эта схема просматривалась во время моих переговоров с госсекретарем Шульцем. После Даллеса он был самым негибким из американских госсекретарей.

Расскажу тебе одну историю. Наши отношения с США вступили в трудную полосу после того, как был сбит самолет "боинг" южнокорейской авиакомпании. Для МИД этот инцидент был словно гром среди ясного неба. Я готовился к тому, чтобы встретиться с Шульцем в Мадриде и обсудить новые меры по разоружению. Особенно опасной по тем временам выглядела затея Рейгана по созданию космической системы защиты от ракетного нападения. Было ясно, что Шульц постарается использовать встречу для того, чтобы обвинить в трагедии с самолетом нас. Но того, что случилось, я не предвидел.

В самом начале встречи Шульц предложил обсудить вопрос об уничтожении "боинга", а затем остальные вопросы. Я с этим не согласился, подчеркнув, что встреча в Мадриде готовилась для переговоров по другим вопросам. Шульц настаивал на своем, но и я свою позицию не менял. Как говорится, нашла коса на камень. Я исходил из того, что в мировой практике, когда встречаются два министра иностранных дел, они обсуждают вопросы по согласованной повестке дня. Никто не может заставить одного из них ввязаться в дискуссию по неприемлемой теме. Шульц, однако, имел указание навязать нам обсуждение проблемы с "боингом". Здесь проявилась его неопытность. Можно было проявить гибкость, поставить вопрос о совместном расследовании случившегося, ведь у них там погиб конгрессмен.

У меня были указания от Андропова не позволить американцам сделать этот вопрос на переговорах центральным. Я очень не хотел срыва переговоров. Шульцу, подумал я, этого тоже не надо. Но он продолжал давить на меня как бизон, используя при этом недопустимые резкости. Получалось, что во всей этой неясной истории американцы ангелы, а мы злодеи. Я вышел за рамки протокола, стукнул кулаком по столу, мои очки упали на пол. Обе делегации наблюдали за нашей схваткой с Шульцем с нескрываемым любопытством и удивлением.

Я почувствовал, что изменяю своему собственному правилу, выходить из себя дипломату непозволительно. Предложил Шульцу неофициальную беседу, рассказал о данных мне указаниях вопрос о гибели самолета не обсуждать и что бесперспективно заставлять меня это делать. Может быть рассмотрена только заранее согласованная повестка переговоров. Шульц к этому времени поостыл и заметил, что он все равно "все мне высказал". В таком случае, сказал я, перейдем к официальной работе. Мы вернулись к делегациям, и переговоры, находившиеся на грани срыва, продолжились.

Почему я не отошел от указаний и не уступил Шульцу? Да потому, что не мог обсуждать вопрос, по которому в Москве были большие неясности, до сих пор многие детали этого дела так и не раскрыты, и это всем известно. Мы с Андроповым считали, что это была провокация.

Отец напомнил мне о своей беседе с Андроповым незадолго до отъезда в Мадрид. Тот спросил его:

- Что бы сделали американские военные, залети наш самолет в их пространство так далеко и при этом действуя так странно? Если бы к тому же мы летали вдоль их границ, постоянно совершали нарушения?

- Нашлись бы не один и не два американских летчика, которые посчитали бы за честь сбить советского разведчика, - ответил я

- На черта им все это нужно, есть ведь космическая разведка? - удивлялся Андропов. - Дураков и у них хватает.

- Никакого просвета в наших с ними отношениях в ближайшие полгода не будет. Рейган на встречу со мной не пойдет. - Да, полгода они потянут, - согласился я.

- Я тебе. Толя, все это рассказываю, чтобы ты понял - нельзя позволять манипулировать собой ни с помощью грубых, ни с помощью изощренных средств. Американцы знали, что на меня давить бесполезно, и в последние годы моего нахождения на посту министра вели себя на переговорах корректно. Шульц пытался сломать традицию и навязать мне неприемлемую беседу. Трагедия с "боингом", где торчали уши ЦРУ, была использована Рейганом для личных целей. А в это самое время у них под боком, в Латинской Америке, в Гватемале, спецвойска, действуя в тесном контакте с американской разведкой, убивали тысячи людей. По мне, это - фарисейство.

- Что касается Шульца, то он был человек приятный, но плохо знал материю международных отношений, их фактуру, во время наших бесед постоянно заглядывал в блокноты, справочники. Я не чувствовал в нем желания работать со мной на равных. Он весь находился под влиянием рейгановского лозунга: "Советский Союз - империя зла". - Кто из американских дипломатов тебе нравится? Я этот вопрос задавал отцу часто, так как американская тема обычно выводила его на размышления о дипломатии и внешней политике.

- Если не вспоминать госсекретарей Стеттиниуса и Вэнса, последнему после нашей договоренности созвать международную конференцию по ближневосточному урегулированию не дали развернуться, и он ушел с поста госсекретаря, то самым способным и, главное, эффективным был Киссинджер. На посту госсекретаря ему не мешали работать ни Никсон, ни Форд. Он понимал, что такое "баланс сил" и "компромисс". Вести с ним переговоры было и легко, и трудно. Легко, так как он работал профессионально, обладал большой эрудицией. Трудно же потому, что он все время расставлял нам ловушки. - Расскажи о них. - Расскажу об одной, стратегической. Когда Никсон пришел к власти, то был одержим идеей нормализации отношений между США и Китаем. Заниматься этим направлением он поручил Киссинджеру. Последний также был сторонником восстановления дипломатических отношений США с Китаем. Он активно внушал эту идею Нельсону Рокфеллеру еще до того, как был приглашен на работу в правительство. Наши же отношения с Китаем в то время были из рук вон плохие. Хрущев и Мао переругались из-за лидерства в коммунистическом движении, а затем из-за ядерного оружия, в котором мы Китаю отказали. Это было ошибкой. Через несколько лет они все равно его заполучили. США, например, ядерное оружие Англии дали, дорожили "особыми отношениями" с ней. Мы не разыграли эту карту с самым сильным союзником. В отношениях с Китаем дипломатия была заменена идеологической перебранкой. В этих условиях Киссинджер и решил поиграть на возникших противоречиях.

- Когда в 1969 году, - продолжал отец, - я приехал в США на сессию ООН, то убедился, что улучшение отношений между США и Пекином не за горами. В это время Киссинджер, являясь помощником президента по национальной безопасности, отодвинул в сторону госсекретаря Роджерса и вел с китайцами секретные переговоры. Казалось бы, что в этом плохого? Дело, однако, было в том, что налаживание отношений между США и Пекином Киссинджер рассматривал как средство давления на нас, и надо признать, что с нашей стороны не были предприняты нужные ответные шаги. МИД, конечно, сильно влиять на всю эту ситуацию не мог, а я тогда еще не был в Политбюро. Когда произошло столкновение на границе с Китаем и были убиты наши офицеры и солдаты, советское руководство не выдержало, и по скопившимся у нашей границы китайским частям был нанесен сильный удар. Мы попались в ловушку конфронтации, а Киссинджер за нашей спиной внушал Чжоу Эньлаю и Мао, что для Китая нарастает угроза с Севера и "Вашингтон это тревожит". Потеря дружественных и союзнических отношений с Китаем стала обоюдной трагедией. Запад мог теперь бороться с нами поодиночке. Я заметил:

- В наших отношениях с Китаем Хрущев наломал дров. Но почему и сейчас все встало, идет китайско-американское сближение?

В ответ отец поведал о следующем. На Политбюро отношения с Китаем рассматривались не раз. Брежнев считал, что от конфронтации надо уходить, что Советский Союз не только страна европейская, но и азиатская. Более жесткую линию занимали Суслов и Пономарев. Громыко предлагал преодолеть напряжение, возникшее из-за пограничных инцидентов, с помощью двусторонних дипломатических переговоров и работы по утверждению в Азии системы коллективной безопасности. МИД считал, что с ее помощью можно добиться ликвидации замкнутых военных группировок не только в Европе, но и в Азии. Это был не самый быстрый, но надежный путь к улучшению отношений с Китаем. Брежнев эту идею поддерживал, и в 70-х годах она стала центральной в советской политике в Азии. Мы сообщили в Пекин, что готовы выслушать их предложения. Были также приняты решения об укреплении советско-индийских и советско-вьетнамских отношений. С Дели и Ханоем были заключены договоры о дружбе и сотрудничестве.

- Пассивны сейчас не мы, а китайцы, - сказал отец. - Они публично выступают за борьбу с "гегемонизмом", подразумевая под ним СССР. Пекин поглощен изучением возможностей сближения с США и Западной Европой. Слишком тяжелым оказался груз ошибок Хрущева. Сейчас мы стремимся работать "по всем азимутам". У американцев в Азии много клиентов, но и у нас друзей прибавляется.

Я решил обговорить с отцом вопрос о роли идеологии в политике. - Значит, - спросил я его, - совпадающие идеологии как цементирующий фактор в межгосударственных отношениях не так уж прочны?

- Если торжествует национализм, то, как видишь, идеология, как объединяющий фактор, отходит на второй план. Когда стало ясно, что Никсон и Киссинджер разыгрывают китайскую карту для давления на СССР, мы в 70-е годы осознали, что следует значительно активизировать работу по налаживанию отношений с Китаем. Мы использовали инструмент заключения двусторонних договоров о дружбе и сотрудничестве или, как это было с Францией, соглашений о принципах сотрудничества. В этой работе мы всегда исходили из принципов нерушимости границ в Европе и Азии, невмешательства во внутренние дела, равенства и одинаковой безопасности, независимости. Для меня, Анатолий, эти принципы являются, как таблица умножения, просто незыблемыми. Если приглядеться, то этим же руководствуются и другие великие державы. Так что мы от других требуем ничуть не больше, чем они от нас.

Случалось, что во время наших традиционных прогулок Андрей Громыко возвращался к почти забытому разговору. Однажды, когда по субботам и воскресеньям отец работал на даче и любил посидеть в беседке, он позвал меня туда и сказал:

- Вернемся к вопросу о "золотых правилах" дипломатии. Для успеха во внешней политике нужна реальная оценка обстановки, еще более важно. чтобы эта реальность никуда не исчезла. Я много работал с немцами. Таких трезвых политиков, как Брандт, Шеель, Бар, в Западной Германии еще не было, боюсь после них и не будет. Надо было торопиться. Появилась возможность развязать в центре Европы большой узел противоречий, определить компромиссы, основанные на реальном положении вещей. Эта реальность была оформлена договорами, без них политическая нестабильность могла возобновиться в любое время. Реваншизм в отношении ГДР не уйдет в прошлое, если не будет признано равноправие обоих немецких государств. Тот дипломат силен, кто в состоянии убедить своих партнеров по переговорам закрепить его договором.

- Правильная оценка ситуации это - самое трудное в дипломатической работе?

- Нет, самое трудное - закрепление реального положения дипломатическими договоренностями, международно-правовое оформление компромисса.

- Интересно, отец, услышать от тебя пример неверной оценки реальности.

- Как-то на приеме в английском посольстве в Москве мы с Хьюмом разговорились. Он со мной всегда был корректен, я тоже. Хьюм и Иден в моих глазах олицетворяли образ утонченных английских джентльменов. Мы признали, что советские и английские руководители все еще плохо знают друг друга, и это, разумеется, не содействует успеху в работе. Хьюм тогда сказал мне, что на Западе всерьез стремятся найти взаимопонимание с Советским Союзом, "установить мир на столетия". Многие, однако, напротив, предостерегают при этом от неоправданного оптимизма в отношениях с Москвой. "Советов многие боятся". "Нас следует оценивать по делам, мы никому не угрожаем", - заметил я. "А Чехословакия?" - тут же парировал Хьюм. "А советская безопасность?" - ответил я ему в тон. Хьюм не стал обострять беседу, и это характерная черта английских дипломатов. Они могут придушить, но будут это делать в лайковых перчатках, причем с улыбкой, почти ласково.

"Знаете, - продолжил Хьюм, - я был в составе делегации английского премьера Чемберлена, когда он встречался в Мюнхене с Гитлером. Немцы нас тогда просто обворожили. Наша оценка намерении Гитлера оказалась ошибочной. Так и сейчас, многие боятся повторить эту же ошибку". Вдаваться в оценку Мюнхенского соглашения мне не хотелось, и я только заметил: "Гитлер двинулся не на Запад, а на Восток". Хьюм загадочно улыбнулся.

Листок с текстом договора в Мюнхене, которым Чемберлен размахивал на аэродроме в Лондоне, был Гитлером растоптан. Английские политики и дипломаты приняли желаемое за действительное. Мюнхен - яркий пример ошибки исторической значимости.

В своих оценках дипломатии Шееля и Геншера, Шмидта и Брандта Громыко выделял ее прагматизм. "В отличие от американцев, - заметил он, - западные немцы не страдают мессианством. Переговоры с ними всегда конкретны. Они не используют для давления на партнера доводы о правах человека, "священной" миссии демократии. На переговорах с американцами проблемы решаются крупными блоками. С немцами в здание соглашения укладывается каждый кирпич, зато и договоренности получаются прочными. Таким, например, является соглашение по Западному Берлину.