КЛАССИКА СОВЕТСКОЙ ДИПЛОМАТИИ

    Жизнь и мнения Андрея Громыко в изложении его сына Для создания современных биографий той породы людей, которую принято называть "видными государственными деятелями Советского Союза", может быть, самым адекватным является художественный метод Эрнеста Хемингуэя. Человеческую (в том числе биографическую) реальность он видел как айсберг, у которого невооруженному глазу открывается только одна шестая, надводная часть, а все остальное находится под водой и должно быть восстановлено особыми приемами. В жизни крупного дипломата и политика Андрея Андреевича Громыко "надводная" ее часть составляла, наверное, только одну десятую - несмотря на то что вся она прошла, что называется, на виду у отечественной и международной общественности. Косвенным свидетельством этого являются апокрифические слова Громыко о том, что, если бы он рассказал все, что знает, мир перевернулся бы. Громыко воздержался от рассказа, и мир не перевернулся. Но проблема его жизни осталась. На некоторых неизвестных, малоизвестных или забытых аспектах этой жизни остановился в беседе с корреспондентом "НГ" сын главы советской дипломатии Анатолий Громыко, член-корреспондент РАН.

     - Анатолий Андреевич, ваш отец после назначения его во второй половине 40-х годов послом в США постоянно находился в фокусе внимания журналистов, а затем и в фокусе телевизионных камер. И в то же время на протяжении сорока с лишним лет он ухитрялся сохранять непроницаемую маску, отвечать на вопросы вескими, но дежурными фразами, почти никак не проявлять свой характер, темперамент, личность. В результате сегодня о нем самом мы не знаем ничего или почти ничего, кроме разве что мифов. В чем тут дело?

     - Видите ли, действительно, жизнь видных политиков в СССР была обезличена. Власть по странным, во всяком случае для меня, причинам остерегалась рассказывать народу о государственных лидерах что-либо выходившее за рамки официальных сообщений. Здесь существовал вакуум информации. Это порождало слухи, сплетни, анекдоты. Получалась какая-то показная скромность: "вот мы, мол, работаем, а наша личная жизнь неинтересна". Это неуклюжий прием. Он делал членов Политбюро похожими на роботов. А роботов разве можно любить? Конечно, в народе, в среде интеллигенции разбирались, что к чему, кто "тянет", а кто - нет. Злоупотребление показной скромностью - это своего рода хитрость. Особенно у тех, кто не умеет общаться с людьми. Народ, однако, должен знать своих "героев", в том числе политиков. Кем-то восхищаться, к кому-то, наоборот, испытывать неприязнь.

     Думаю, что об отце в основном судили по-доброму, верили, что он знает свое дело. К тому же Андрей Громыко был одним из немногих советских лидеров, кто в 70-80-х годах давал пресс-конференции. 

    - Если я не ошибаюсь, Андрей Андреевич несравненно чаще давал пресс-конференции за рубежом, чем внутри страны. Не было ли в этом отношения к СМИ, к гласности как к выездному "необходимому злу"?

     - Так ведь с пресс-конференциями другие лидеры почти совсем не выступали, особенно о жизни в стране. Считали, очевидно, что ловкость состоит в том, чтобы скрыть свою неловкость. Ограничивались закрытыми совещаниями и докладами по тексту. Выступать в средствах массовой информации, особенно в свободной дискуссии, советские лидеры не хотели и не умели.

     - В современной философии отстоялась гносеологическая уверенность в следующем: что известно, то тем самым еще не познано. Если применить эту истину к случаю Андрея Громыко, то можно утверждать, что, будучи известным публике, он ушел не познанным ею. Громыко как человек остался как бы за кадром публичной политики. Между тем политикой не исчерпывается бытие политика, скорее, наоборот. Каким в вашей памяти остался Громыко-старший? Какие человеческие черты определяли его своеобразие? 

    - Мне трудно рисовать портрет отца как бы извне, но попробую сказать о том, что прочно врезалось в память. Была в нем какая-то житейская собранность, если угодно, строгость, которая сочеталась с неизбывной тягой к справедливости в большом и малом. Он был по-настоящему семейный человек, любил родителей, с особым почтением вспоминал мать, Ольгу Евгеньевну. Ему, обрусевшему белорусу, была свойственна особая закваска: сдержанное поведение на людях, отсутствие экзальтации в условиях, когда у многих эмоции бьют через край. Не любил бич русского бытия - шумные застолья с выпивкой. Даже на своем 60-летии не потчевал гостей водкой, что многим нашим согражданам покажется невероятным, даже бесчеловечным. 

    Отец любил содержательные беседы, особенно за пределами политики, встречи с артистами, художниками. Он собрал небольшую, но хорошую коллекцию живописи. Его основными увлечениями были чтение, пешие прогулки и охота. "На охоте, - говорил он мне, - обо всем забываешь, даже об атомных бомбах". В еде Андрей Громыко был неприхотлив, в одежде скромен - правда, щеголял в темно-серых шляпах итальянской фирмы "Барсалино". Питал слабость к галстукам синего цвета. Для меня были интересны его беседы по русской истории, о советской внешней политике и дипломатии. Я о многом рассказал в своей книге воспоминаний "Андрей Громыко. В лабиринтах Кремля"

    - Складывается образ человека сугубо рационального, "запрограммированного". Ну, а мог Андрей Андреевич отступить от своих железных правил, пошутить, посмеяться, рассказать анекдот, наконец? 

    - Когда он был свободен от бешеной и нервной мидовской работы - а ее ритм дольше чем два-три года выдерживают, как правило, сангвиники, люди уравновешенные, - то любил беседовать. Отец не столько рассказывал анекдоты, сколько обсуждал занимательные исторические казусы и по ассоциации вспоминал разные истории. Однажды, смотрю, ходит по госдаче в Заречье, что-то ищет, появляется на веранде, осматривает качалку, идет в столовую, затем в бильярдную. Лицо у него удивленное и даже сердитое, говорит мне: "Не могу найти свои очки. Куда они запропастились?" Я иду ему помогать. Находим очки в спортзале, где отец любил поработать с гантелями. Он тут же говорит: "Я стал рассеянный, как профессор. У жены одного известного ученого - а он был нелюдим - журналисты допытываются, какой исследовательской деятельностью занимается ее муж. Его основное исследовательское занятие, отвечает она, поиск своих очков". Или, например, разговор заходит о близорукости. Отец вдруг говорит: "В жизни это серьезно. Кстати, по статистике, у юношей зрение более зоркое, чем у девушек. Один молодой человек жаловался друзьям, что влюбился и настойчиво перемигивался с девушкой своей мечты, но она не отвечала взаимностью. "В упор меня не видит", - жаловался юноша. Бедняга не знал, что девушка просто близорука". 

    Еще один пример. Смотрим мы вместе передачу по телевидению, идет жаркая полемика, один из ее участников клеймит Горбачева и вообще советскую власть. "Только избавление от нее, - вещает он, - принесет стране хорошую жизнь". Отец внимательно слушает и говорит: "Демагог, сам изо всех сил раскачивает лодку, которая вот-вот перевернется, многие утонут, и при этом утверждает: беда грозит ее пассажирам из-за бурного моря. Настоящий демагог". 

    - Анатолий Андреевич, а имели ли продолжение черты Громыко-человека в Громыко - политике и дипломате? Например, не выливалась ли отмеченная вами житейская строгость в жесткость, неуступчивость, непримиримость к партнерам по переговорам - в те его качества, о которых довольно много писали на Западе? 

    - Человек ведь все равно один и тот же - и в семье, и на работе, только раскрывается по-разному. Что касается жесткости Андрея Андреевича, то это правда, но, на мой взгляд, не вся. Ведь отец работал в условиях господства, в том числе в политике, марксистских догм. Даже неуклюжий термин "мирное сосуществование" (восходящий к ленинскому "мирному сожительству") отягощался утверждением, что это не сотрудничество, а борьба. Значение опыта советской дипломатии в том и состоит, что она нередко преодолевала идеологические "завалы" и добивалась выгодных для СССР решений. Дипломатия - инструмент политики, ее "скальпель". При сложных международных "операциях" только филигранное искусство профессиональных дипломатов-переговорщиков может привести к успеху. Без этого умения можно стать могильщиком национальных интересов. Хочется оказаться "на коне", и побыстрее. Существуют, однако, правила и приемы успешной дипломатической работы. О них дилетанты от дипломатии слышали, но, как их применять, не знают и не умеют. 

    - А не могли бы вы сказать об этом конкретнее? О дилетантизме в дипломатии. 

    - Приведу лишь один пример: встреча на Мальте Буша с Горбачевым. Это был советский Мюнхен. Американский президент напрочь переиграл "наивного" советского лидера, Советский Союз без всяких компромиссов сдал стратегические плацдармы в Восточной Европе. 

    - Иначе было нельзя?

     - В том-то и дело, что все можно было решить по-другому, разумно, без спешки. Мы стояли в центре Европы не самостийно, а в результате громадной победы в войне против гитлеризма. Добились этого ценой миллионов жертв. Это был, если хотите, справедливый мировой порядок, оформленный международными соглашениями, не Коминтерном, а Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным, подтвержденный затем Западной Германией. Цена дилетантства оказалась для нас непомерной, оно дает о себе знать и по сей день. Стратегический просчет налицо. Существовала реальная возможность предотвратить вступление Германии в НАТО. Встреча на Мальте похоронила плоды встречи союзников на Эльбе. 

    - Анатолий Андреевич, в нашем разговоре о Громыко-старшем мы плавно переместились из сферы, как сегодня принято говорить, частной жизни в сферу дипломатии и государственной деятельности. У меня вот какой вопрос напрашивается. В конце жизни Андрей Андреевич наверняка как-то ее итожил, что-то акцентировал, что-то ретушировал. Чем из сделанного он гордился? 

    - Я бы выделил четыре момента: создание ООН, выработку соглашений по ограничению ядерных вооружений, легализацию границ в Европе и, наконец, признание США за СССР роли великой державы. 

    - Анатолий Андреевич, Громыко-старший, насколько я знаю, стоял у истоков ООН, был, если угодно, одним из ее отцов-основателей? 

    - Подробно об ООН мы говорили с отцом в июне 1985 года, когда отмечалось 40-летие организации. Он мне тогда сказал: "Мало кто сегодня помнит, что ООН была задумана в Москве. Именно здесь в октябре 1943 года Советский Союз, США и Великобритания объявили, что мир нуждается в организации по международной безопасности. Это было легко декларировать, но трудно сделать. Почти три года ушло на разработку Устава и работу по созыву Учредительной конференции. Всем противникам Ялты я говорю: уже одно то, что в Крыму было принято решение о созыве в Сан-Франциско этой конференции, делает Ялту местом принятия исторического решения, на столетия определившего судьбы мира". Поскольку позже отец был назначен представителем СССР в ООН, я его однажды спросил, что ему запомнилось из тех времен. Отец сказал: "ООН может быть эффективной только в том случае, если при принятии решений будет соблюдаться принцип единогласия великих держав - постоянных членов Совета Безопасности. Любая попытка обойти это - якобы для улучшения Устава - приведет к кризису организации. Идея единогласия в Совете Безопасности была нашей. Советское руководство отдавало себе отчет, что если решения будут приниматься простым большинством голосов, то группа капиталистических государств Москве будет постоянно навязывать неприемлемые решения, стремление к компромиссу будет отсутствовать. Правило единогласия - это принуждение к компромиссу". Тогда я, помнится, задал отцу вопрос, являются ли правило единогласия и вето в Совете Безопасности "золотыми правилами" по отношению к ООН. "Вот именно! - воскликнул отец. - Сейчас многие идеализируют международные отношения, не понимают всех гибельных для ООН последствий изменения этих правил. В стенах ООН должно господствовать согласие, а не принудиловка. Кстати, президент Рузвельт хотя и не сразу, но понял это. Я с ним в 1944 году беседовал по этой проблеме. Рузвельт убедил в справедливости принципа единогласия Черчилля, а затем, в Ялте, сам внес это советское предложение на утверждение тройки. Сталин, Рузвельт и Черчилль в то время олицетворяли волю народов-победителей. Когда сегодня бросают камни в принцип единогласия, то они летят в их адрес, а не только в сторону одной "упрямой Москвы". 

    - А как виделись Андрею Андреевичу наиболее актуальные проблемы ООН в современных условиях, после окончания холодной войны? 

    - Андрей Громыко высоко ценил Организацию Объединенных Наций. Он считал ее Устав опорой международной стабильности, но при этом говорил: "Не перевелись еще сторонники радикального изменения Устава, для этого изыскиваются все новые аргументы. Если эти планы претворятся в жизнь, то мы получим совсем другую организацию. Она будет как ящик Пандоры, из которого на людей посыплются многочисленные беды. ООН не должна разделить судьбу Лиги Наций". Я убеждал отца, что Устав в неприкосновенности отстоять не удастся. Он был категоричен: "Изменения произойдут, но не при мне. Я уверен, это не приведет к укреплению ООН, а следовательно, и мира. Сейчас надо решать куда более важные проблемы: предотвратить вывод лазерного оружия в космос, запретить любые виды испытаний и использование ядерного оружия, заморозить и сократить ядерные арсеналы, уничтожить химическое оружие". Рассуждения отца об ООН актуальны и сегодня, так как в последнее время эта организация подвергается резкой критике со многих сторон. Я спросил отца, в чем он видит основную опасность для существования ООН. Он задумался. ООН была его детищем, 26 июня 1945 года от имени Советского Союза он скрепил ее рождение подписью. А перед этим была долгая работа над Уставом в рамках Учредительной конференции. Вот одна из мыслей, которые он тогда высказал: "На подходе к постоянному членству в Совете Безопасности находится ряд государств. Его структура сегодня не выглядит идеальной. Кто претендует на титул великой державы? Положим, Германия и Япония, две поверженные в 1945 году страны. Обе имеют к СССР и ГДР территориальные претензии. Уступить им, уравнять в правах с победителями - и что последует? Возмутятся Индия, Индонезия, Бразилия, Аргентина, Нигерия. Как быть с ними? Отказать им? Может сложиться ситуация, когда в Совете Безопасности будет 10-12 государств с правом вето. Вслед за ними с требованиями о приеме в ООН могут потянуться крупные региональные организации. И к чему мы придем? К ликвидации ООН, какой мы ее знаем! Принятие крупных решений осложнится". 

    - Вы рассказали о роли Андрея Громыко в создании ООН, это было в начале его деятельности как дипломата. А как быть с ее концом? Ведь все-таки холодная война, ядерное противостояние были реальностью.

     - Я считаю, что венцом его деятельности, его большим успехом как политика и дипломата стали последние годы его работы - с 1981 по 1985-й. О них сегодня пишут мало. Отец был убежден, что тон в западной политике задают США, остальные капиталистические государства равняются на Вашингтон, проявляя самостоятельность лишь в отдельных вопросах. Он оценивал политику Америки не умозрительно, а на основе анализа прежде всего действий, а затем уже слов. Отношения между Москвой и Вашингтоном в 1981-1985 годах испортились. Это было связано с приходом в Белый дом Рональда Рейгана. Американский президент был республиканцем, и его администрация поставила перед собой задачу - остановить рост советского влияния в мире. Весной 1981 года, когда уже развернулась деятельность рейгановской администрации, госсекретарь США Александр Хейг заявил, что Кремль проводит глобальную политику "изменений на основе силы", особенно в зонах "особых интересов Запада". Он также утверждал: "Москва сегодня является основной причиной международной напряженности". В марте 1982 года Рональд Рейган ошеломил американцев утверждением, что по военной мощи США уступают СССР. "Правда состоит в том, - сказал он, - что баланс сил дает Советскому Союзу явное превосходство... В результате появляется риск, который я бы назвал "окном уязвимости". Начало 80-х - это разгар холодной войны. Вашингтон связал в один тугой узел несколько сложных международных проблем, утверждая, что они могут быть решены только все вместе, "в увязке".

     - А какова альтернатива? 

    - Позиция отца в связи с этим была иной. Он считал немыслимым, чтобы все основные международные проблемы решались разом. В своей теоретической статье, опубликованной в журнале "Коммунист", Андрей Громыко критиковал теорию "увязки", характеризуя ее "...едва ли не как прием в стиле одного из кумиров западной дипломатии - Меттерниха, австрийского государственного деятеля XIХ века". Министр призвал абстрагироваться от вселенских масштабов, бросить трезвый взгляд на развитие международных событий на протяжении длительного этапа. Он сделал важный для дипломатии вывод - при политике "увязок" "невозможно решить ни одну международную проблему... До сих пор еще не было такого положения, когда все государства сходились бы во мнениях по всем вопросам международной жизни". Громыко подчеркивает: "Если бы государства руководствовались принципом "увязки", то не было бы единства союзников по антигитлеровской коалиции. Не существовало бы и послевоенных мирных переговоров, на заключение которых, кстати, Советский Союз шел в условиях, когда уже обнаружилась вполне определенная, враждебная по отношению к нему направленность американской политики, когда США приступили к развертыванию вокруг СССР сети своих военных баз. Не было бы также той серии договоров и соглашений, которые были подписаны между СССР и США за последние 10-15 лет".

     - Какой была реакция Андрея Громыко на новый виток холодной войны?

     - На настроения отца американские позиции, воплотившиеся в конкретной политике, оказали отрицательное влияние. В 1981-1983 годах его выступления приобрели жесткий характер. На официальных мероприятиях и в беседах министр говорил об "опасном милитаристском курсе наиболее агрессивных сил империализма", правительства США. С другой стороны, он делал ряд мирных предложений в духе разрядки. Философия внешнеполитического мышления советского министра была очевидной. Он стоял на почве убеждения, что "мир - это не та категория, которой можно манипулировать, приказывая, где бы ее разместить в реестре очередности политических задач". Отец критиковал тех, кто "не в ладах с идеей переговоров, диалога между государствами", призывал их не капризничать, проявить в отношении переговоров как средства решения мировых проблем хладнокровный, взвешенный, серьезный подход. Андрей Громыко считал сверхзадачей советской дипломатии предотвращение ядерной войны, ограничение и сокращение стратегических ядерных вооружений. Он дорожил уже накопленными результатами в этой области. Не менее упорно отец утверждал свое мнение об основах безопасности СССР. Вот его кредо: "Не может быть и речи о том, чтобы поступиться принципом равенства и одинаковой безопасности сторон, с соблюдением которого только и возможен успех в переговорах, в том числе между СССР и США". В ситуации, когда в Вашингтоне вынашивали планы "звездных войн", в советском МИДе ломали головы над тем, как найти путь к Всемирной конференции по разоружению. Три года, с 1981 по 1983-й, в советско-американских отношениях росли напряженность и взаимное недоверие. Москва выдерживала накат консервативной волны на международные отношения. В апреле 1982 года в Белграде Андрей Громыко заявил, что правительство США "охватила ядерная лихорадка... в политике - это авантюризм, безумие". Вместе с тем отец подтвердил готовность провести мадридскую встречу, выступил против попыток ее срыва. "Мы, - заявил министр, - за взвешенный подход к спорным вопросам, возникающим в отношениях между государствами, за решение таких вопросов за столом переговоров, за то, чтобы гасить существующие очаги международной напряженности и не допускать появления новых". 

    - Но должны же были в этом мраке появиться какие-то просветы? И откуда они взялись? 

    - При всем накале политических схваток у обеих сторон, сопровождаемых демонизацией противника, постепенно зрело советско-американское сближение. Советский министр иностранных дел отрицал возможность мира "под сенью американских ракет", призывал не ломать "сложившееся соотношение сил" и исходить из того, что "заключенные соглашения должны строго соблюдаться". Громыко видел в этом "азбуку международных отношений". Он постоянно подчеркивал: "СССР был и есть убежденный сторонник решения назревших международных проблем за столом переговоров". Отец предлагал "заморозить ядерные вооружения", существенно их ограничить и радикально сократить. Андрей Громыко выступал за сотрудничество вместо конфронтации, за дипломатию - вместо кулачного права. Советская дипломатия не раз предлагала Вашингтону, чтобы государства, обладающие ядерным оружием, приняли на себя обязательство не применять его первым. Советский Союз в одностороннем порядке такое обязательство на себя взял. Вашингтону был предложен комплекс мер по укреплению международной стабильности, в том числе Громыко предлагал, чтобы страны Варшавского блока заключили с НАТО договор о взаимном неприменении военной силы и поддержании отношений мира. 

    - И когда же наступил момент перемены к лучшему в советско-американских отношениях? 

    - К осени 1984 года между СССР и США наметился серьезный диалог. Как отметил Громыко 31 января 1984 года, "...советское руководство убеждено, что есть возможности для серьезного обсуждения и решения международных проблем, какими бы острыми и сложными они ни были". "Нужен поворот в политике, - заявил он в Бухаресте, - мы ожидаем такого поворота от США и их союзников по НАТО". В СССР это "найдет соответствующий отклик". Еще более решительно в пользу отхода от холодной войны Громыко высказался в своем выступлении 27 февраля 1984 года на встрече с избирателями в Минске. "Советский Союз неизменно выступает за ровные, нормальные отношения с Соединенными Штатами. Они должны основываться на соблюдении принципов равенства и одинаковой безопасности, взаимного учета законных интересов и невмешательства во внутренние дела друг друга". Громыко призывал "к выправлению отношений между двумя странами". Кредо Андрея Громыко в отношении США прозвучало в этом же выступлении на белорусской земле: "История советско-американских отношений убедительно показывает, что когда наши государства - СССР и США - шли курсом на взаимопонимание и сотрудничество, выигрывали не только их народы, прочнее становился в целом мир". Отец призвал американскую политическую верхушку, Рейгана "отбросить концепции, которые в основу отношений между государствами кладут разницу общественных систем, разницу идеологий. Должна быть прежде всего отброшена концепция "крестового похода" против социализма". Громыко назвал эту концепцию "малограмотной", так как в основе межгосударственных отношений, считал он, должны лежать не различия или сходства идеологий и общественных систем, а общие интересы государств, которые состоят в том, чтобы все споры и разногласия решать только мирным путем. 1981-1984 годы стали, таким образом, периодом активных действий советской дипломатии на многих направлениях, особенно в Европе. Порой казалось, что в своих действиях министр излишне тверд. Здесь возможны разные мнения. От, мягко говоря, "романтического", когда США представляют "добрым дядей Сэмом", до недовольного брюзжания: "С Америкой не договоришься". Андрей Громыко отвергал и "розовый сироп" соглашательства, и идеологическую "кувалду". Он ждал своего часа, и этот час наступил. 

    - Что вы имеете в виду под "своим часом"? 

    - В сентябре 1984 года по инициативе американцев в Вашингтоне прошла встреча Андрея Громыко с Рональдом Рейганом. Это были первые переговоры Рейгана с представителем советского руководства. Эта сентябрьская встреча стала венцом, заключительным аккордом в дипломатической деятельности советского министра. Рейган признал за Советским Союзом статус сверхдержавы. Но еще более значительным стало другое заявление. Напомню слова, сказанные глашатаем мифа об "империи зла" после окончания встречи в Белом доме: "Соединенные Штаты уважают статус Советского Союза как сверхдержавы (superpower)... и у нас нет желания изменить его социальную систему". Таким образом, дипломатия Громыко добилась от США официального признания принципа невмешательства во внутренние дела Советского Союза. Не замечать этого было бы несправедливо. В феврале того же года в радиообращении к стране Рейган заявил: "Я снова подчеркиваю стремление Америки к искреннему сотрудничеству между нашими двумя странами... Вместе мы сможем сделать этот мир лучшим, более мирным местом". Это была новая стратегическая установка, подтвержденная выступлением Рейгана в сентябре на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Оно было посвящено изложению программы советско-американского сотрудничества - как сказал Рейган, "тому, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут вместе достичь в предстоящие годы". Последующие события подтвердили, что после встречи Громыко с Рейганом психологический климат в советско-американских отношениях не просто изменился к лучшему, - такое в прошлом уже бывало не раз и не два. Знаменательно было другое - стремление правительства США к плодотворному диалогу с Советским Союзом. Характерно, что в Вашингтоне в то время никакой ставки на приход к власти Горбачева не делали. Там были готовы вести переговоры с генсеком ЦК КПСС Черненко. На своей пресс-конференции в июне 1984 года Рейган заявил, что очень хочет встречи в верхах с Черненко: "Мы готовы, хотим и можем, - сказал Рейган, - я готов к встрече и переговорам в любое время". Другим тоном заговорил и государственный секретарь Джордж Шульц: "Давайте начнем здесь и сейчас же новый, открытый и широкий диалог Востока и Запада. Давайте вести себя на наших встречах так, чтобы в будущем историки отметили это время как поворотное в отношениях Востока и Запада". В сентябре 1984 года правительство Рейгана предложило, чтобы СССР и США договорились об учреждении постоянно действующего механизма встреч министров обеих стран. "Такие встречи, - сказал президент, - могут способствовать быстрому развитию нового политического климата взаимопонимания, и это важно, если стремиться предотвратить кризисы и добиться с помощью переговоров контроля над вооружениями". После сентябрьской встречи Рейгана с Громыко ворота к плодотворному советско-американскому диалогу были открыты. Появилась возможность перехода от холодной войны и даже от состояния "разрядки" к сотрудничеству на основе биполярного мира. Это и был венец дипломатии Громыко. В Женеве осенью 1984 года состоялась его встреча с госсекретарем США Шульцем, все шло к организации в 1985 году встречи в верхах между Рейганом и генсеком ЦК КПСС. 

    - А что было потом? 

    - После кончины Черненко к власти в СССР пришел Горбачев. Советско-американский кондоминиум - совместное управление международными делами - не состоялся. Это уже, однако, совсем другая история.