ОЦЕНКА ЛИЧНОСТИ А.А.ГРОМЫКО В МАТЕРИАЛАХ ПЕЧАТИ, МЕМУАРАХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДЕЯТЕЛЕЙ 

Играя свою роль, и весьма важную, в направлении укрепления и расширения советского влияния на международной арене, Громыко не был фанатиком. Во многом он был умелым мастером традиционного ремесла дипломатии, из которой пытался извлечь максимум выгоды в защиту интересов своей страны, как их видели он и его коллеги в советском руководстве. В то же время он старался удерживать конфликт в определенных рамках и самое главное - избегать конфронтации сверхдержав. Однако когда Горбачев начал воплощать новое мышление советской внешней политики, стали более заметны границы руководящих указаний, в рамках которых Громыко действовал. Многие западные политики, которые неоднократно сталкивались с Громыко, выражали чувства, близкие к симпатии по отношению к нему. Он был до такой степени неразрывной частью международной дипломатии в течение такого длительного периода, что для некоторых само его присутствие становилось почти обнадеживающим фактором, и сложно было представить себе, куда пойдет советская внешняя политика без него, поскольку он долгие годы, вплоть до эры Горбачева, находился на посту министра".

Громыко был дипломатом на все времена, хорошим актером и мастером деталей. Он был лишен собственных политических амбиций и верно служил каждому советскому лидеру. Он был скорее не королем, а тем, кто делает короля ("kingmaker").

Однажды Генри Киссинджер спросил его, можно ли получить кое-какие документы, сфотографированные скрытыми камерами, установленными в кремлевской люстре. Не моргнув глазом, Громыко ответил, что их устанавливали еще цари, и они могут снимать лишь людей, а не документы.

Когда один западный дипломат поинтересовался последними изменениями в составе Политбюро, Громыко пожал плечами и сказал: "Знаете, у нас почти как в Бермудском треугольнике. Время от времени один из нас исчезает".

Как-то британский посол вручил резкую ноту протеста. Громыко улыбнулся, встал и на беглом английском языке продекламировал стихотворение Р.Киплинга.

Его манера вести переговоры походила на бормашину: она была проникающей, непрерывной и болезненной. Как заметил Киссинджер, вести переговоры с Громыко, не владея всеми деталями проблемы, было равносильно самоубийству. Его тактика состояла в том, чтобы аккумулировать незначительные уступки, которые в конце дня превращались в прорыв для Советского Союза. К концу переговоров, испытав терпение своих оппонентов, Громыко обычно и сам шел на уступки. У него, как сказал он однажды, было единственное правило: "что полезно для Советского Союза". 

К тем качествам, помимо удачи, которые, как Громыко сам считал, способствовали его подъему на вершины службы и долгому пребыванию там, он относил усердие, скрупулезность и трудолюбие. Он был действительно превосходным дипломатом и умелым переговорщиком, которому, несмотря на то, что его публично причисляли к консерваторам, обузе перестройки, в конце своей жизни удалось хоть на недолгий период стать участником нового "хора" и, что особенно важно, самому смоделировать свой уход с политической сцены с необычайным достоинством. 

Как писал в своих мемуарах Вилли Брандт, Громыко был гораздо приветливее, чем едкий, ироничный "Господин Нет", образ которого создавался годами. Он был дружелюбен, мягок и серьезен - по существу почти англосакс.

Он явился первым советским министром иностранных дел, которого принял в Ватикане папа.